Делай тело
Вкус жизни
Отношения
Стиль
Звезды
Вдохновение
Еда
Анонсы

Леди Босс
Наши за границей
Моя жизнь
Мех дня
СуперМама
Советы адвоката

Тесты
Сонник
Гадание онлайн
реклама
реклама
реклама

Карьера


Антонина Слободчикова — одна из тех художниц, которые работают с самым понятным материалом для каждого из нас — с собственным жизненным опытом, со своими мыслями и эмоциями. Мы поговорили о том, каким неоднозначным может быть материнский опыт женщины, о жизни с мужем-художником, о духовной чистоте, об армии «мерилин монро» на домашних фронтах и о селфи как духовной практике.

Справка: Антонина Слободчикова — член Белорусского союза художников, окончила Белорусскую государственную академию искусств, отделение монументально-декоративного искусства. Участница многочисленных выставок в Беларуси и за рубежом. Замужем, есть дочь Маруся.

Фото: Дина Данилович

— Антонина, мне кажется, нужна определенная смелость, чтобы обнажить свой интимный опыт перед публикой…

— Меня интересует переживание реального опыта, это не может не беспокоить и не может не трогать. «Яно тут» — это был один из первых моих больших проектов, закончившийся персональной выставкой в галерее «Ў». В какой -то степени на его создание повлиял мой опыт беременности и родов.

Смелость? Никогда я не воспринимала творчество смелым или отчаянным шагом. Просто это единственное, что меня волнует, это то, чем я могу поделиться. Я, наверное, слишком серьезно отношусь к искусству. Меня не интересует обычное изобразительное, отражающее искусство.

— А какое слово подходит для твоего искусства?

— Раньше это слово было «настоящее», теперь — «реальное». Ведь сейчас многое переплетается… Для художника становится естественным находиться в виртуальной среде и там создавать произведения, коммуницировать со зрителем. И для кого-то это что-то более настоящее, чем поход в гастроном. Для меня интересно реальное, то, что имеет отношение к телесности.

— Серия «Яно тут», на которую тебя вдохновил материнский опыт, иногда пугает… Чаще ведь материнство показывается как ожидание и проживание счастья.

— Этот женский опыт очень ценный… Я находилась в пограничном состоянии, это колоссальное осознание смертности человека. Для меня это стало экзистенциальным переживанием. Вдруг поняла, что радости ожидания — разрушились! И не потому что я родила «что-то не то». Я поняла, насколько трагична, даже драматична сама суть женщины: ты родила человека, ты его безмерно любишь, но он тебе не принадлежит, он будет жить своей жизнью, более того, он может умереть, пока ты еще будешь жить, а тебе придется это принять… Было острое ощущение смертности, оно вылилось в серию «Яно тут». А вообще, я очень верю в психосоматику, тело — прекрасный фильтр всего, что происходит с тобой. Мое психологическое напряжение выливается через искусство.

Ощущение смертности, одиночество и не-одиночество — все это стороны любви. Но для меня остается загадкой — как женщины решаются родить второго ребенка, третьего? Как они могут выдерживать это психологически? И, самое главное, ведь ты не можешь отделаться от этого ощущения… Оно постоянно с тобой. Конечно, начинаешь подходить к каким-то вещам более цинично. И постепенно просто привыкаешь к такому своему состоянию. К слову, это сближает женщин с животными.

Фото: Виктория Харитонова

— В каком плане?

— В плане обращения с жизнью. Животные понимают жизнь на уровне инстинктов. Думаю, что женщина инстинктивно поступает схожим образом в каких-то ситуациях: ты смотришь на жизнь «проще». Но это все-таки не легче.

Момент экзистенциального познания и заключен во фразе «Яно тут». Правда, началось все с предложения поучаствовать в выставке проекта «Литера», куратором которого была Ирина Герасимович, для этого художникам надо было поработать с текстами. Я люблю работу с текстом, со словами.

Текст ведь очень интересная штука — ты его и видишь, любуешься, и можешь прочитать. Для меня это разворот в сторону зрителя: не всегда понимая форму, зритель всегда может прочитать слово и понять суть высказывания. Мне близки тексты, похожие на эссе, без непонятных для большинства заумных терминов и бесконечных отсылок к теории и истории искусства. Вот от этого становится скучно.

— Тема серии «Яно тут» продолжилась и дальше в других работах. Не отпускает?

— Испытав страх однажды, уже не можешь его не испытывать дальше…

— Значит, «прогибаться под изменчивый мир»?

— Принимать и прогибаться для меня — разные вещи. Принимать — понимать, что есть нечто не подвластное тебе: вот любишь человека, а у него какая-то особенность есть, и ты это принимаешь. Точно так же принимаешь выбор своего ребенка… Бытовые вроде бы вещи, но они и духовного порядка, ты же, принимая что-то, меняешь себя, а значит, это похоже и на какие-то духовные практики. А прогибание — это другое, это когда используешь других людей ради своих целей. Люди идут на многое ради своей цели, какого-то места. Я в этом смысле совсем не гибкий человек.

Фото: Виктория Харитонова

— Дочка тоже будет художником?

— Мы с ней не занимаемся рисованием. Хотя она сейчас учится в гимназии-колледже искусств, но это не ради профессии, а ради атмосферы, просто не смогли быть в обычной школе. У дочки был простой садик, с вонючими щами, все как в нашем советском детстве… Но при этом были чудесные воспитатели, к которым до сих пор ходим в гости. Маруся к тому же была в интегрированной группе, там были дети с особенностями. Помню, как на собрании многие родители отказались водить детей в группы, куда брали детей с инвалидностью. А я, наоборот, решила, что это ценный опыт. Вот меня не научили общаться с такими людьми — есть опасение сказать что-то не то… Ведь всегда есть момент жалости, и ты не знаешь как себя вести, чтобы случайно не унизить, не обидеть человека. Мы не видели в детстве таких людей, мы не умеем с ними говорить. В этом садике у моей дочки была просто отличная возможность общения, благодаря которой сейчас у нее нет каких-то предубеждений…

Так вот, после этой душевной жизни в детском саду она попала в обычную школу, мы понадеялись, что там тоже будет все хорошо. Дочь просидела одна полгода на последней парте, из нее непонятно отчего сразу же сделали белую ворону. Мне казалось, она и не отличалась сильно.

Школа — странное место, я бы вообще туда не водила дочь. Хорошо, конечно, посещать закрытую школу, а потом уйти в монастырь и избежать социализации, но это пока не нужно. Надо им позволять узнавать мир. Когда ребенок впервые хочет сам сходить в магазин, он-то готов к этому, уже созрел, а вот ты — еще нет. Проще не пустить, но ты вынужден отпустить, потому что ребенок хочет этого.

— Твои материнские страхи присутствуют и в других работах. Вспоминаю инсталляцию во Дворце искусств: ванна, наполненная водой с искусственными волосами, там еще есть видео с Марусей.

— Снимаю видео, пытаясь сохранить какие-то моменты, но мои впечатления — всегда взгляд художницы. Заходя в ванную комнату к дочери, понимаю: вот он, момент, который для меня что-то проясняет. В дополнение к этой работе я разместила стихотворение Веры Павловой «Священный ужас», где говорится о принятии любви (кричишь «мама дура», понимая, что ее не будет). И просто понимаешь временность происходящего.

Фото: Михаил Гулин

Эстетика этой работы такова, что кто-то пугается, но это не только о страхе. Страх — как черный цвет, он вызывает много ассоциаций. Я воздействую на зрителя визуально, передаю свои ощущения.

Раньше я много слышала обвинений в том, что я не думаю о зрителе. Но, напротив, я работаю с предубеждениями зрителя, с эффектом, который произведет искусственный покрашенный цветок, например. Если возникает ассоциация — хорошо. Хотя у каждого своя реакция. В любом случае, необходим выбор, как и в музыке: ну невозможно всегда слушать только Моцарта. Я к нему хорошо отношусь, но были и другие композиторы, а есть и панк-музыка, электронная музыка. А современное искусство до сих пор в нашем контексте занимается своей легализацией, оправдывается. Сколько можно предъявлять претензии Малевичу?

— Расскажи о своем проекте, который был связан с религиозной темой и был показан только в Польше.

— Инсталляция Purity была показана в Польше в Музее современного искусства г. Вроцлава. Польша — страна весьма религиозная, отличное место, где можно было провести исследование и говорить о понятии «духовной чистоты». Что это? Можно ли считать умудренного опытом человека — чистым? Меняет ли ребенка его «взрослость»? Я думала о первом причастии в католицизме: ребенок, который невинен по природе, в какой-то момент вдруг становится способным согрешить. Но что происходит? Почему происходит такое обозначение?

Я изучала всевозможные стереотипы, связанные с темой чистоты. В проекте было два видео: на одном была польская экзорцистка, она говорила о духовной стороне вопроса, а на втором видео польская домохозяйка и блогерша говорила о том, как быстро и ловко можно делать уборку, о том, что порядок в доме — это и чистота, и гармония в душе.

Я стала работать с белым цветом, это тоже такой стереотипный маркер чистоты. На столе, застеленном белой скатертью, разместила продукты белого цвета (молоко, яйца, сыр, белые клецки, спаржа, цветная капуста), которые в процессе выставки, продолжавшейся три недели, должны были портиться. Вся эта инсталляция была накрыта прозрачными коробами, и зрители могли ежедневно наблюдать процесс разложения и увядания. Это было очень красиво.

Purity. Фото: Magdalena Skowronska

— Какие открытия появились в процессе этого проекта?

— Доверие природе. Она объясняет все. Когда продукты были свежие, «чистые», они все были разные, но когда они портятся, они становятся одинаково несъедобны. Гомогенизация приводит к исчезновению различий.

Все портится очень быстро. Особенно в замкнутом пространстве.

Началось все с «секретиков»: ты можешь смотреть на что-то, но трогать это не имеешь права. Меня это интригует.

— И это тоже имеет отношение к материнству.

—  Да, действительно. Я могу сказать, что мое искусство и феминистское: я критически говорю о том, что меня волнует, ну, а женский опыт — это мой опыт, и другого у меня нет. Искусство в то же время я совсем не делю по половой принадлежности. Мне кажется, это интересно всем.

— Твой муж (Михаил Гулин) тоже художник, каково работать и жить в одном пространстве двум творческим людям?

— У нас с Мишей есть интрига — и в общих проектах, и дома. Нашу семью я называю «бандой», ведь «семья» — это звучит консервативно, а я институт брака как-то не очень жалую. Но, наверное, чтобы духовно расти, выкидываешь себя из зоны комфорта. А с Мишей у нас был роман, связь, которая не должна была перерасти в семью. Но мы решили все же жить вместе и делать что-то вдвоем, хотя, наверно, художнику проще работать в одиночку.

Мы должны быть в тонусе, чтобы интриговать друг друга, мы равнозначны, хотя нам, конечно, обоим хочется прийти домой, а там чтоб тебе все поднесли и убрали за тобой… В любом случае столкновения с бытом неизбежны, но искусство отлично все цементирует и сохраняет в нас желание удивлять друг друга. Присутствие искусства заполняет каждый наш момент.

Антонина с мужем и дочерью

— А как твой отец, известный в Беларуси скульптор Владимир Слободчиков, относится к твоему творчеству?

— У меня классическое образование, я окончила Академию искусств, училась на отделении монументальной живописи, умею писать академически, классически и достаточно неплохо, и это приносит мне удовольствие. Я преподавала студентам… Когда оканчивала академию, искала что-то свое, это было чрезвычайно важным. И тогда начала делать свои условно называемые «секретики», используя искусственную траву, цветы, волосы — тот материал, который и сейчас присутствует в моих работах. Мне как художнику с классическим образованием хотелось уйти от изображения, найти нечто пластически другое.

Помимо современного искусства меня очень вдохновляет религиозная эстетика и народное творчество. Есть такое понятие «бразильский религиозный синкретизм» — сочетание всевозможных культов и практик. Каждый создает свой особый «алтарь»: раньше у каждого водителя троллейбуса был в кабинке свой «алтарь» — все эти бархатные шторки, и игрушки, и иконки, и голые женщины на открытках, и блестящие диски… Личные вещи, связанные с воспоминаниями, хаотично собранные, многое говорят о человеке. И мне это всегда страшно нравилось, антиэстетика очень привлекательна, отчасти в своих работах я и использую манеру антиэстетики. Я хотела пойти в искусство через этот материал.

Мы с отцом разные в том смысле, что каждый из нас ищет что-то свое. Когда я окончила академию, мы сделали с Мишей первую выставку, и стало очевидно, что я пойду по другому пути. Думаю, он принял мою позицию. К слову, у нас никогда не было серьезных споров по поводу искусства, и как художник художника он меня понимает, и «болеет» за меня как всякий отец.

— А выбор своей дочери примешь любой?

— Не знаю. Дочь хочет быть зоологом, натуралистом и палеонтологом. Мы как родители должны быть готовы ей помочь, и это одновременно нас и стимулирует, и пугает. Главное, чтобы выбрала то, чем хочет заниматься. Я сама ведь девочка из хорошей семьи, а пошла после 9 класса в художественное училище, потому что не хотела оставаться в школе — не было мне там места, там не было уважения, был страх и ожидание каникул. А в училище я вдруг поняла, что что-то могу, на что-то я способна. Хотелось, конечно, вырваться из-под родительской опеки, поэтому отчасти и искусство мое совсем другое, мне хотелось отличаться. Поэтому не понимаю, когда дети художников рисуют точно так же, как и их родители, как бы продолжают какую-то «семейную традицию». Для чего?

В мастерской. Фото: Ольга Борушко

— Один из твоих последних проектов связан с шаблонным мышлением и со стереотипами.

— Этот ироничный проект «Я хочу быть такой же, как она» был показан в НЦСИ. Это такой стеб над самой собой. Там есть пародия на селфи, которые делают в соцсетях женщины. Я сфотографировала себя на фоне бытовой чепухи — кастрюль, холодильников, в ванной комнате — там, где ты непривлекательна по журнальным стандартам. Селфи — это ведь всегда иронично.

— Человек хочет увидеть себя со стороны, это и процесс самопознания отчасти.

— Селфи — интересное социальное явление, примитивная духовная практика. А может, и не примитивная. Мы живем и не видим себя никогда вживую, такая вот божественная ирония: будете смотреть на все и всех, а себя не увидите.

Вторая часть проекта — видео, где мое платье поддувается воздухом из пылесоса, я там «мерилин монро». Это все про размышления о социальном статусе, о сомнениях в выбранной роли, когда ты убираешь дом, а сама мечтаешь быть в белом платье там, на решетке, как Мерилин, и чтобы тебя фотографировали. Ведь часто мы, делая какую-то унылую, но вроде бы необходимую работу, думаем: «Какой кошмар, зачем я вообще этим занимаюсь, я должна быть в другом месте». Этот проект — и об осознании себя. Здесь и сейчас.