Стиль
Вкус жизни
Делай тело
Отношения
Звезды
Вдохновение
Еда
Анонсы

Тесты
Сонник
Гадание онлайн
реклама
реклама
реклама

Карьера


/

Мы продолжаем серию интервью с женщинами в науке. Наша сегодняшняя героиня — Алена Маркова, Ph.D., преподаватель кафедры исторической социологии факультета гуманитарных исследований Карлова Университета в Праге, Чешская Республика. Занимается исследованием нации, национализма, национальной идентичности стран Центральной и Восточной Европы. Специализируется на проблематике белорусских процессов нациоформирования и новейшей белорусской истории. Замужем, имеет дочь.

Мы поговорили с Аленой о том, почему белорусы страдают комплексом «национальной неполноценности», о советской идентичности, об уникальности нашей истории с точки зрения ученых и возможности национального возрождения в Беларуси.

— Алена, расскажите, как начинались ваши исследования?

— В Праге я собиралась изучать историю искусства, это была моя цель. Когда готовилась к экзаменам по истории, заметила, что в иностранном дискурсе — английском, чешском, русском, отсутствует упоминание о Беларуси, наша страна находится в тени России или Польши. Но мало возмущаться, сидя за учебниками, надо заявлять о несправедливости, войти в научный дискурс и говорить о нашей стране наравне с другими зарубежными историками. Я вошла в этот дискурс, когда защитила степень доктора истории и начала писать исторические исследования, монографии, которые посвящены Беларуси.

— До этого вы получили первое образование в Беларуси?

— Я окончила институт управления по специальности «международные экономические отношения». Год я проработала в Министерстве экономики в отделе международной тарификации. Но сердцу не прикажешь, экономикой и бюрократическими вещами заниматься не захотела, получила стипендию чешского правительства на поступление в вуз. Поступила.

— То есть вы оставили перспективную, престижную работу, чтобы получить второе образование в Чехии и уйти с головой в историю?

— Мне пришлось кардинально поменять всю жизнь, выучить чешский язык, но это было несложно: он похож на белорусский, я просто вспоминала, как мы разговаривали с прабабушкой, она жила в Лепельском районе, в 60 км от Полоцка. Я окончила университет с красным дипломом, потом — магистратуру и защитила докторскую. Сейчас провожу исследования, продвигаю белорусскую тему в чешском научном дискурсе.

— В Чехии не говорят, что лучше бы вы исследовали чешскую историю, зачем там изучать Беларусь?

— Есть, конечно, определенная конъюнктура: говорят, что интересна и актуальна сейчас российская тематика. Но я считаю, что никто никому не интересен до тех пор, пока об этом интересе не скажут вслух. Мы сами создаем пространство, в котором говорим «Беларусь — это очень интересно, тут существует исторический феномен». На основании такой заявки и появляется интерес к теме.

— Чем уникальна история нашей страны? Чем мы отличаемся от других народов?

— Каждый исторический процесс — уникальный. В Беларуси планомерно выбито и уничтожено национальное самосознание, например. «Это не язык, а диалект», «северо-западный край» и т.д. Нас самих уже научили так думать!

— То есть это можно сравнить с низкой самооценкой у человека?

— Может быть, не очень корректно сравнивать, но я думаю, что это схожий механизм. Если человеку 10 раз подряд сказать, что он плохо выглядит, он поверит… Мы верим в свою неполноценность, в то, что мы хуже других. Это от незнания, от отсутствия информирования о том, что белорусы имеют интересную, уникальную историю, культуру. Надо говорить об этом. Сейчас мы не говорим на какие-то темы вообще: например, о том, что мы никакие не «братья-славяне», у нас своя собственная история. Прошла советизация, русификация, размытие границ… И все же есть какие-то ростки белорусской культуры, она поднимается и прорастает через асфальт. И в этом наша уникальность. Человек сильнее, чем он думает. Национальное самосознание сильнее, чем кажется. Другого объяснения нет. Человеку свойственно упрямство.

— А я слышала, что человеку свойственна лень, желание все упростить и прилагать поменьше усилий к чему бы то ни было.

— По большому счету — да. Но что такое национальная идентичность? Это то, что делает нас — нами. Это то, что нас отличает от других.

— И чем же белорусы отличаются от других?

— С точки зрения ученого, существуют два подхода к вопросу. Один подход говорит, что нация основана на идентификации с культурой, языком, культурно-историческим наследием. Если вы идентифицируете себя с одной и той же культурной составляющей, языком, то мы с вами «одной крови». Такая модель нации называется «гердерианской».

Вторая модель нации «гражданская» — человек идентифицирует себя по принадлежности к государству. Почему вы белорус? Потому что я живу в Беларуси, у меня паспорт белорусский. Эта «гражданская» модель типична для Великобритании, в которую входят Ирландия, Шотландия, Англия.

Когда я читала в БГУ лекции и проводила опрос студентов, спрашивала «почему вы белорусы». Ребята идентифицируют себя не по языку, культурному наследию, а по синему паспорту. Студенты обиделись, заглянув в зеркало. Бывает страшно увидеть свое отражение. Но быть «гражданской» нацией — это не хорошо и не плохо. Это результат, который появился после исторических предпосылок, в ходе развития. Живут же британцы, и нормально.

— Но в Великобритании все же у шотландцев и ирландцев есть свои культурные традиции. Их «гражданская» нация не такая, как у нас.

— Наша уникальность в том, что белорусы — «гражданская» нация, но на этом фоне есть ростки национальной культуры. Молодежь начинает говорить на белорусском языке. В библиотеке вижу молодых людей в «вышиванках».

— Какие у вас как у ученого открытия в исследованиях белорусской идентичности? Расскажите подробнее.

— Наш процесс развития не укладывается в классификацию чешского историка и известного теоретика национализма Мирослава Гроха. Беларусь — уникальный случай!

Национальное движение может развиваться, нация формироваться несколькими путями.

Первый путь — «интегрированный», когда идет шаг за шагом естественное развитие. Например, это чехи.

Второй тип — «опоздавший», когда развитие нации по какой-то причине задержалось, например, индустриализация пришла позже, национальное движение развивается с опозданием, но приходит к формированию. Например, это словаки.

Третий тип — «революционный», когда начинается национальное развитие с революции, пример — Балканские страны.

Четвертый тип — «дезинтегрированный». Развитие начинается на фоне сформировавшегося уже «гражданского» общества. И нет триггера (социального или экономического противоречия, затрагивающего национальные интересы), который могут использовать патриоты, чтобы увлечь за собой массы. И это неуспешный путь. Пример — каталонцы или баски. Они никак не могут получить свою независимость. Все недовольства регулируются Конституцией или трудовым законодательством, экономические проблемы решаются. И недовольные так и остаются «группой фрустрированных интеллектуалишек», как называет их Грох, который, являясь сам интеллектуалом, не чужд самоиронии.

Отмечу, что национальное движение заканчивается в моменте обретения собственного государства.

И я пришла к выводу, основываясь на многолетних исследованиях истории новейшего периода, что белорусы — формально относятся к «опоздавшему» типу (в результате угнетения со стороны Российской империи и того, что индустриализация приходит немного позже).

Мы получаем советскую государственность — БССР, то есть «скорлупа» в виде государства есть, а национальный элемент только еще начинает интенсивно развиваться как в пароварке. Этот механизм запускается «сверху» властями в виде белорусизации: язык в госуправлении, в образовании, в культуре… Процесс максимально ускорен государством искусственно: то, что в Чехии происходило в течение 150 лет, в Беларуси фактически произошло за 5 лет.

Феномен в том, что сначала мы получаем государственность, а потом в обратном порядке — национальное развитие как бы «догоняет и наполняет» созданную государственность, поддерживается «сверху». Сталкиваются разные интересы: чиновники сопротивляются «мове», селяне считают, что «мова» социально не престижна, в отличие от русского языка. А потом, через 5 лет, в 1929 происходит обвинение в национал-демократизме, в подрывной деятельности, и все сворачивается так же быстро и, естественно, происходит русификация, возврат русского языка. Не было времени для того, чтобы закрепилась мова и национальное самосознание. 5 лет — это совсем малый период. Корни не закрепились. Вся интеллигенция была ликвидирована: последовало физическое уничтожение либо идеологическая дискредитация.

У нас осталась советская идентичность на основе русского языка, языка социальной карьеры. В 1940−80-е годы русификация продолжалась, и несмотря на длительную дискредитацию национальной идеи, мол, «националисты-шкодники», все равно прорываются ростки белорусской национальной идентичности…

Так что Беларусь — это пятый тип национального развития. Такого ни у кого не было. Моя задача — ознакомить с этой информацией международное научное сообщество.

— Государственная поддержка могла бы сегодня помочь процессу самоидентификации белорусов?

— Конечно. То, что произошло в 90-е, можно называть необелорусизацией. Это была схожая модель продвижения языка: на уровне госаппарата, образования. Без государственной поддержки невозможно продвинуть язык. Русский язык — естественный сегодня для белорусов в силу определенных исторических процессов. И добавлю, что в истории нет сослагательных направлений, нет оценок.

Мы можем наблюдать нигилизм к мове со стороны большинства: «Есть и есть, меня не касается, учить не надо — и слава Богу». А национально ориентированный дискурс — очень узкий.

И я думаю, что роль триггера та же вышиванка вряд ли сыграет. Когда нет социально- экономического противоречия, способного всколыхнуть национальные чувства или же отсутствует поддержка государства, можно сколь угодно долго агитировать «наша мова особая, у нас есть вышиванка», это остается на уровне узкой группы.

— У нас еще есть шансы стать нацией?

— Шанс всегда есть, это дело внутреннего развития. Но развитие должно идти со стороны государства. Вопрос очевиден.

— Говоря о национальности, мы привыкли ориентироваться на народную культуру, фольклорные традиции, Купалу и Коласа, некий набор символов.

— Национальная культура — абстрактная величина: это и народное творчество, и высокое искусство, которое может быть инспирировано национальным мотивом.

— Марк Шагал, Адам Мицкевич, другие известные в мире художники, поэты, музыканты — по какому признаку они принадлежат определенной нации? Как понять, кто они — белорусы, евреи, русские или поляки?

— Вопрос очень тяжелый. Об этом можно говорить на трех уровнях.

Во-первых, это то, как себя сам определял человек, как себя идентифицировал, на каком языке он думал, на каком говорил и писал свои произведения.

Во-вторых, это позиция национальной истории, национальной школы искусств, например, в которой заявляют «Подождите, это наш! Он тут родился, или учился, или творил! Уберите руки от нашего, например, Мицкевича!». И в эту битву вступают историки, ученые-исследователи, искусствоведы, литературоведы, которые доказывают принадлежность творца к своей нации.

Третий уровень — уровень государства, но он иной. Чтобы было понятно, я приведу пример Кафки, который родился на территории Чехии, был евреем, писал на немецком языке. В Чехии в 1990-х появилась идея привлечения туристов «Прага — город Кафки», начали интенсивно развивать эту идею, но она провалилась. Все-таки, как ни крути, но это немецко-еврейская часть с чешским элементом… но не имеет ничего общего с Прагой, хотя Кафка там и жил некоторое время. То же самое и с писателем Миланом Кундерой. Кундера родился в Чехословакии, до эмиграции писал на чешском языке. А сейчас он пишет на французском языке и не считает себя чехом. И чешским журналистам он дает интервью на французском! И что тут сделаешь? После определенной обиды на социалистический режим Кундера эмигрировал и перестал писать по-чешски. То есть у него был чешский период творчества, а потом — французский. Кем останется Кундера в истории? Французский писатель чехословацкого происхождения? Все неоднозначно.

— Вы белорусский или чешский историк? Живете в Чехии, преподаете в Карловом университете и изучаете историю Беларуси?

— Границы — условная вещь. Единственное, что мешает — это необходимость виз. Есть и сложности — научная среда в Чехии ксенофобная: надо бороться за место под солнцем, чехи не прощают восточноевропейского происхождения. Но я везде себя чувствую как дома, главное заниматься своим делом, работать над тем, что ты любишь, что приносит удовольствие. Когда я в своем деле — я дома.

— Какие ближайшие планы?

— Перевести свою монографию на английский язык, чтобы вывести исследование в мировой научный дискурс. Польский, белорусский или чешский языки — этого мало.

Сейчас выходит моя книга «Шлях да савецкай нацыі. Палітыка беларусізацыі, 1924−1929» в серии «Бібліятэка часопіса „Беларускі гістарычны агляд“». Книга о феномене национальной политики 20-х годов. Инициатива по созданию этой книги шла с белорусской стороны, для меня большая честь издать такую книгу на белорусском языке. Чтобы понять ситуацию сегодняшнего национального нигилизма в Беларуси — достаточно изучить историю 20-х. Было бы хорошо позже перевести эту книгу и на английский язык, чтобы сделать информацию доступной для более широкого научного сообщества. Наша история не должна быть представлена через призму других стран.

Сейчас пишу книгу об истории Беларуси, которую заказало чешское издательство в серии «Истории народов мира». В Чехии в 2006 году издавалась уже подобная книга, оказалось, интерес к нашей стране так велик, что тот тираж раскупили полностью. Вот издательство снова обратилось к историкам, чтобы издать еще одну книгу, теперь уже о новейшей истории Беларуси.

Рецензия на книгу «Советская белорусизация…»

— Беларусь не просто страна рождения для вас?

— Я провела детство в белорусской деревне, на Лепельщине в Витебской области. Никто там на русском языке не говорил, и самый аутентичный белорусский язык я почерпнула от прабабушки. Помню магический свет детства, я верила в сверхъестественные вещи — в деревне было много «шаптух», которые делали заговоры…

Помню, когда приехала в Минск учиться, было тяжело — все говорили по-русски, отсутствие природы вызывало отторжение. Сложно было социализироваться в городской среде.

— Мне кажется, вы и не старались забыть аутентику белорусской деревни, а интерес к истории был заложен еще в детстве, как считаете?

— У меня такое чувство, что я всю жизнь искала эту утраченную аутентику. Искала тот особый мир, которого уже не существует. Чем я занимаюсь? Это поиск утраченного белорусского мира…

Читать еще:

Женщины в науке: психолог Татьяна Синица, которая изучает эмоции детей с особенностями развития

Женщины в науке: филолог Елена Тихомирова о языке политики, повседневности и лжи

Женщины в науке. Философ Ольга Шпарага: «Сегодня мы все живем в своих временах и со своими ценностями»

Женщины в науке: историк Ирина Кашталян о свидетельствах, послевоенном голоде и репрессиях