Делай тело
Вкус жизни
Отношения
Стиль
Звезды
Вдохновение
Еда
Анонсы

Леди Босс
Наши за границей
Моя жизнь
Мех дня
СуперМама
Советы адвоката

Тесты
Сонник
Гадание онлайн
реклама
реклама
реклама

Карьера


Оказывается, существует «женская карта» Минска, на которой обозначены особые места, связанные с именами незаслуженно забытых сегодня женщин из мира искусства. Недавно вышла книга «Феминистская (арт)критика» подготовленная Лабораторией гендерных исследований ECLAB и «Гендерным маршрутом».

Цель нового проекта — сделать видимым женское присутствие в пространстве города. В частности, женщин-художниц. Скоро появится мобильное приложение, которое подскажет пользователю, как найти в Минске кластер мастерских художниц.

LADY побывала на первой экскурсии в известном Доме художника (ул.Сурганова, 42) и познакомилась с женщинами-художницами, которые согласились на участие в проекте. Они рассказали, почему готовы пускать в свое приватное пространство незнакомцев, как относятся к зрителю, и ответили на самые наивные вопросы об искусстве и жизни.

Марта Шматова:

— Искусство мое — это 95% «инь», оно женское. Западные мужчины меня прекрасно понимают, не знаю, отчего это зависит — от их «женскости» или от их отношения к женщине… У меня развиты одинаково оба полушария, но люблю я больше левое. (Смеется.) Потому и занимаюсь исследованием и работой с необъективной реальностью, но, бывает, работаю и над социальными темами. У меня нет в работах прямой связи с городом, но, считаю, Минск отражается каким-то образом на форме: люблю простые локальные поверхности.

Я живу в этом же доме, на 6 этаже, а мастерская — на 9-м. Бывают дни, когда я совсем не выхожу из дома. Мое самое любимое место в городе — это, конечно, моя мастерская. Хотя изначально это была территория моего отца. Художники «с кровью» выбивали себе мастерские тут, на Сурганова, и на Немиге. И в основном мастерские Союз художников давал семьям, где художниками были и муж, и жена. Правда, тогда, в советское время, в Союз было сложно вступить: художники годами туда пытались попасть. Потом уже, в 90-е, когда я вступала в Союз художников, «двери открылись» — и никто к мелочам не цеплялся. Отец (художник Виктор Шматов) прописал меня в мастерской — было такое послабление в конце 90-х, можно было вписывать членов семьи — и сказал: «Отдашь мастерскую — будешь дурная». А я стала работать тут только после его смерти, площадь тут маленькая, мы бы вдвоем и не поместились.

— Насколько, по-вашему, справедливо, что детям доставались мастерские по праву наследования?

— Может, это и неправильно, но прописывали же детей-художников…

— Но они необязательно становятся хорошими художниками…

— Юридически была такая возможность, вот и вписывали. Выпал такой счастливый билет. Но все члены Союза — равноправны, нельзя сказать, что кто-то плохой художник, если у него есть список выставок.

— Вы открываете двери мастерской посторонним, зачем вам это?

— Ну, у меня тут не проходной двор, конечно. Встречи происходят время от времени. Мне важна коммуникация с людьми. И для работы тоже.

— Для вас люди — материал?

— Я их не препарирую, конечно! Они для меня — обратная связь. Я пишу не столько для узких специалистов, сколько для широкой публики. Должен быть какой-то мост между художником и теми, кто видит его работы. Ненормально, когда смысл картины понятен только людям, которые имеют определенное образование и «насмотренность». Получается, это закрытое пространство. Коммуникация с нормальными людьми — не художниками — имеет большое значение.

Я считаю, мой долг — отдать что-то людям, а не только «урвать». На контакт я иду, но чаще всего люди приезжают ко мне сами, я выхожу в гости реже. Жду вот подругу по «Фейсбуку» из Ирана, к слову, вот там — гендерные проблемы, у нас их нет по сравнению с ними.

— Как вы относитесь к расхожему выражению «свободный художник»?

— Художник действительно должен быть свободным. Мой сын (экономист) говорит: «Ты ничего не делаешь!» Что значит я ничего не делаю? Я работаю над собой! И это важная часть моей работы. Я не могу просто начать «мазать», мне необходимо собрать какую-то информацию, переработать, обдумать… Иначе у меня не будет развития, движения. Это тоже моя работа: порой думать, смотря в одну точку. А сын говорит: «Хорошо устроилась!».

— Какие отношения сложились у вас с нашим городом, Минском?

— Человек повсюду расставляет свои «метки»: там приятно встретиться, тут — поесть, здесь — атмосфера хорошая… Могут быть «метки воспоминаний»: здесь был первый поцелуй и т.д. И это не зависит от того, насколько там шедевральная архитектура…

Минск я люблю изучать через легенды и истории. Когда я с папой ездила на дачу мимо Красного костела, он мне говорил, что «это дворец царицы Тамары» - а это ж из Лермонтова — и меня это зачаровывало. Потом уже узнала реальную историю костела: что он было построен в память о погибших Симоне и Алене. Есть такая легенда, что Алена увидела во сне этот костел и его построили якобы по ее рисунку, но это неправда, конечно.

— Как вы относитесь к современному концептуальному искусству?

— Контемпорари (современные направления искусства) связан с высокими технологиями. Нужны деньги, чтобы реализовать идеи. Идеи у меня пачками лежат — записанные, зарисованные… Но без денег это будет просто самодеятельность или цитаты того, что уже сто раз было сделано. На мой взгляд, в Беларуси очень маленькие возможности, чтобы делать что-то серьезное на поле концептуального искусства. А размениваться по мелочи — у меня нет такой надобности.

Илона Кособуко:

— Мое любимое место в городе — угол двухэтажного дома на Раковской. Там была моя мастерская. Недалеко была моя 26-я художественная школа. С 1 по 5 класс я рисовала там все переулки, Немига еще была старая, деревянная, патриархии не было, был жилой дом. Там мы катались на попе с горки зимой, в толстых вязаных штанах, на которые хорошо налипал снег. И еще в этом месте, помню, был запах булочек — недалеко хлебозавод. Запах детства. Жаль, что там все перестраивают.

Эта мастерская мне уже тесновата, но люблю здесь вид из окна. Я живу в этом же доме, как и Марта, и это очень удобно. И все книги постепенно кочуют из дома в мастерскую.

— Какой-нибудь новый проект готовите?

— Да, могу сказать, что это будет концепция чистоты и гигиены в жизни, в моральном смысле.

— А как с этой концепцией моральной чистоты уживается ваше согласие пускать сюда незнакомцев? В ваше личное интимное пространство мастерской?

— Одно другому не противоречит, хотя, конечно, и мне бывает необходимо ни с кем не общаться. Даже мои домашние животные, кошка и собака, это чувствуют. Я абсолютный интроверт.

— Вы не всегда в мастерской работаете, часто ли ездите на пленэры и арт-резиденции?

— Свобода художника — в возможности передвигаться по миру. Я не чувствую себя абсолютно белоруской, приезжаю куда-то — на озеро или край пустыни — и чувствую: вот это моё. Нельзя привязываться к одной точке — все, где мы живем, это наше. Если бы мы чувствовали себя более космополитами, по-другому, гораздо лучше были бы устроены связи между людьми.

Мне нравятся пленэры, но больше — арт-резиденции, когда можно месяц-два пожить и поработать в другой стране. Страны все разные — по цвету, по запаху, и надо как-то понять и выразить это в работе. Это кажется только — так легко: поехал в другую страну, отдохнул… А это большая нагрузка, приходится заниматься перевозкой работ, и т.д. Приезжаешь — и весь день просто без сил лежишь.

— Художник Марк Ротко вообще не каждому и показывал свои картины, чтоб их не испортить. Что об этом думаете вы?

— В этом есть правда, и я не каждому показываю работы. Также к этому часто относятся и те, кто приобретает картины…

У меня была выставка в художественном музее про ветер. И тогда повезло: люди, которые купили мои работы, согласились предоставить их для выставки. А такое бывает не всегда, многие просто не хотят показывать купленную работу, выносить ее на обозрение из-за чужой энергетики. Есть в этом что-то: живопись — это живой организм, он живет, думает…

— Что вам дает такое общение с посетителями, как сегодня?

— Меня впервые попросили принять участие в подобном проекте. Он меня очень заинтересовал. Подобный проект работает в Лозанне. Там разыгрываются какие-то ситуации, люди идут в мастерскую к фотографу или художнику. Правда, их обычно не более трех человек. Все это напоминает интерактивную игру.

Общаясь с посетителями, я понимаю, что все больше людей начинают задаваться философскими вопросами. Вчера ко мне приходила дама-астролог, просила «разложить» ее дом по цвету. Она мне рассказывала, что завершается эпоха Тельца, наступает эпоха Водолея, когда главным становится духовность, образование, интеллектуальность…

Екатерина Сумарева:

— Мой отец Василий Сумарев — художник. Мы делим эту мастерскую с ним и с моей старшей сестрой — она также художница.

Здесь, в мастерской, вы видите авторский повтор — это картина отца «Мой дом», оригинал находится в постоянной экспозиции Национального художественного музея. На картине — дом на улице Белорусской, к сожалению, его уже снесли. Он написал эту свою знаковую работу, когда ему было лет 30. Тут все очень интересно рассматривать — это такой срез жизни прошлого века. На картине есть и мой дедушка, и бабушка, родные и друзья…

Работы отца и дочери

А это моя работа — я посвятила ее Минску, это улица Сурганова. Тут у нас очень красивые закаты, я их наблюдаю почти с рождения, наши окна выходят на пл. Бангалор. Папа говорит «я 37 лет смотрел-смотрел, а ты взяла — и сделала». Так что он за эту тему не берется (смеется).

Отец долго смотрел на мое творчество подозрительно, даже на первые выставки не ходил. Но сейчас он меня уже принял как художника.

— А что за детская работа висит на стене мастерской рядом с вашими полотнами и картиной отца?

— Это рисунок моей дочери, ей тогда не было и двух лет. Это рисунок гуашью, и я его однажды чуть не продала. Пришел коллекционер-итальянец, все мои картины рассматривал и говорит, глядя на рисунок дочери: «А что насчет вот этого?» (смеется).

— А что для вас значит этот рисунок здесь, в пространстве мастерской?

— На самом деле коллекционер по-своему был прав. Дети рисуют экспрессивно, они просто отдаются фактуре, цвету, окунаются в то, что делают, не задумываясь. Это чистая живопись. И то, что она тогда делала, как долго могла рисовать, — это пример чистого искусства, к которому все стремятся.

Она и сейчас рисует, ей уже 9 лет, хотели отдать в художественную школу. Но победил ее характер, сказала «не хочу вашим художником быть!», потому что все вокруг художники. Главное — что она будет понимать, ну, а делать из ребенка художника — нет желания.

— А из вас «сделали» художника?

— Я не знаю, сделали ли из меня художника или так само собой получилось. Я рисовала, как и все дети, но пришло время поступать в художественную школу. И меня «поступили» в эту школу. Первый год было тяжело, начались натюрморты… Я вспоминаю этот свой опыт и думаю, что, возможно, это было слишком рано: рисовать натюрморты с 5 класса — так можно отбить всякое желание рисовать вообще…

К слову, моя мама вела театральный кружок, и я играла там главные роли «по блату», но ведь я не захотела стать актрисой. Все сложилось так, как сложилось, и я рада этому. Ты живешь душой на работе. Нет 8-часового рабочего дня, а есть 24 часа свободного творчества — хоть всю ночь работай.

О «женском и «неженском» искусстве:

Екатерина Сумарева

— Это клише. Оно появилось от того, что есть, например, женщины-любительницы, у которых хобби — батик, дизайн, валяние… Это хорошо, иногда я и сама этим занимаюсь, ребенку что-нибудь делаю.

А у зрителя, который не слишком образован в этой сфере, теряется грань между пониманием искусства настоящего и аматорского… Это сложная тема.

Марта Шматова:

— Женское — это, по ощущениям, что-то «красивое, мягкое, хорошее». Не брутальное. Но я знаю много художников-мужчин, которые пишут такую живопись. Можно сказать «у них женская живопись», но так никто не говорит!

Илона Кособуко:

— Сегодня женщины занимаются глобальными вопросами. Помните историю Луизы Буржуа? Ее первая выставка случилась, когда она уже была в солидном возрасте. Признание пришло после 60 лет. Ее не принимали, у нее были депрессии, но она продолжала работать.

А вообще сегодня мужчины уходят из искусства: академические наборы — 1−2 юноши на целый поток. Хотя, когда еще мы учились, было наоборот: если брали одну барышню на курс, это было уже хорошо.

Ирина Соломатина, основательница проекта «Гендерный маршрут» и органи затор экскурсии:

— Возникает вопрос: а почему в истории искусства женщины фигурируют только последние 100 лет? Потому что они рисовали, когда им было позволено получать высшее образование. И то на последнем году обучения был рисунок обнаженного тела, и женщинам не разрешали проходить этот курс, поэтому у них и не было законченного образования. То есть им можно было рисовать натюрморты, но нельзя было брать заказы. Это — институциональные рамки, которые не позволяли женщинам быть художницами.

Да и в наше время взять статистику: в Минске на 10−12 фотовыставок в месяц — 2−3 выставки женских (данные за 2009 г.). Значит, существуют структурные, в том числе, ограничения. Это — данность.