• Делай тело
  • Вкус жизни
  • Отношения
  • Стиль
  • Карьера
  • Вдохновение
  • Еда
  • Звезды
  • Анонсы
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС
Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Блог Саши Варламова


/

В рамках авторского блога Саши Варламова мы продолжаем говорить о моде и сопричастных с ней феноменах. Сегодняшний герой интервью – музыкант Рави Атморави.

Первая часть интервью

Мы пытаемся походить на мир, который очень далек от нас, и в глубине души многие его даже ненавидят. Ненавидим, и в тоже время пытаемся одеваться так, как одеваются далекие от нас и непонятные нам капиталисты.

- Рави, как вы считаете, природа искусства в целом синкретична? И может ли каждый отдельный вид искусства обойтись лишь собственным развитием внутри себя самого, или это тупиковый путь?

– Я думаю, что в эпоху постмодернизма ничего не может быть независимого. С давних времен люди занимаются и искусством, и наукой. А Аристотель занимался еще одновременно и театром, и философией, и многим другим. Потом пришла эпоха, когда каждому виду искусства можно было развиваться самостоятельно, а сейчас, во времена постмодернизма, получается, что невозможно отделить одно от другого, да и не нужно этого делать. Зачем?

– Можете назвать такие примеры на русскоязычной территории?

– На русскоязычной территории постмодерн вторичный. Здесь так сложилось, что своего оригинального языка для современного искусства не развилось, и до сих пор он так же задавлен. В результате произошел культурный феномен: русский язык сам по себе, на мой взгляд, очень долго не развивался, и в результате образовался огромный зазор между официальной русскоязычной культурой, которая одна имела право на существование, и западным мировым языком культуры.

И получилось, что вдохновение и темы люди искусства черпают из западного мира, и они пытаются это воспроизводить, но, не понимая саму природу возникновения этих явлений, не могут найти в русском языке адекватных способов их выражения.

Сейчас в России, на мой взгляд, отсутствует публичное пространство, для того чтобы искусство в принципе развивалось. То, что сейчас происходит, нельзя назвать даже и поп-культурой. Невозможно даже просто хотя бы показать мировые культурные объекты достаточно широкой русскоязычной аудитории, чтобы это стало действительно культурой. А маленькие объекты культуры, включая даже и дорогостоящие высокозначимые фильмы, не становятся достоянием широкой общественности. Потому что именно структура каждого общества сама по себе и определяет развитие искусства.

– Структура современного русскоязычного общества архаична?

– Да, она не только архаична, дело усложняется еще и тем, что застой еще более усиливается из-за новых технологий блокирования и развития культуры, которыми располагает власть.

– То есть, когда объекты постмодернизма появились на этой территории, то на них просто стали глазеть с любопытством дикарей, не понимая в полной мере всего того, что, как, зачем и почему все это происходит, но все же копируя?

– Да. Все происходит лишь на примитивном уровне копирования, причем без понимания самой сути. Могу предложить такое сравнение: мы берем мобильный телефон и думаем, что им можно колоть орехи. И говорим, какой красивый предмет, которым можно колоть орехи. Вот на таком уровне мы воспринимаем мировую культуру.

Это касается не только музыки, но и всей культуры в целом, потому что культура на русскоязычной территории не играет той роли, которую она играет в постмодернистском либеральном обществе. Здесь она не является инструментом для переформирования общественного сознания и каких-то общественных движений, и личной жизни людей – то же самое.

- Тогда становится понятной местная ситуация с синтезом искусств. Если в мировом культурном сообществе сегодня путь №1, это когда все жанры и виды искусства стремятся объединиться вместе, хоть и в различной степени их взаимосвязи, и искусство в этом случае приобретает свои исконные синкретичные корни и проявляет свою истинную основу. И становится понятным, почему у нас этого нет и в помине.

– У нас, по сути, нет людей искусства, потому что они не могут жить за счет производства объектов искусства. Как может развиваться искусство, когда человек не может посвящать себя искусству целиком, без остатка?

У нас выработана эта идиотская идея "искусство ради искусства", типа нельзя зарабатывать искусством деньги. Стало быть, надо зарабатывать на жизнь чем-то другим или жить за чужой счет? За счет церкви, государства, родителей, а чаще всего – любовников.

Но в любом случае искусство у нас остается сугубо индивидуальной, личной темой, и когда общество констатирует, что оно лишь сквозь пальцы смотрит на твои творческие эксперименты, то искусство перестает отличаться от какой-то песочницы. Естественно, искусство на постсоветском пространстве не имеет возможности развиваться широко, потому что оно здесь не играет никакой роли.

Люди здесь могут воспринимать искусство лишь как какую-то условную зону свободы, которую они больше нигде не получат. И конечно, они не могут воспринимать и рассматривать искусство, как средство влияния на что-то, или средство общения с другими, или хотя бы с себе подобными людьми. И опять же, люди искусства на этом пространстве настолько индивидуализированы и разобщены, что ни о каком синтезе и взаимодействии даже и речи быть не может.

- Прямо такая сумасшедшая пропасть между культурами на одной земле. Получается, что граница между мирами проходит через Брест и Гродно, а не где-то в космосе?

– Да, да, но она еще в голове каждого человека проходит. Для меня было важно понять, о чем поют мои любимые артисты, и поэтому я выучил английский язык. И сразу стало все совсем иначе восприниматься. И часто популярные западные фильмы на постсоветском пространстве в переводе превращаются в фильмы о чем-то другом, а не о том, о чем с вами говорил автор.

Те культурные сообщения, которые исходят из источника, настолько сильно преломляются, что начинают превращаться в совершенно другую вещь. Поэтому эти миры не только далеки, они вовсе несовместимы. И я не вижу предпосылок к взаимному движению и сближению. Сейчас нужно сделать совершенно сознательные шаги, чтобы изменить эту ситуацию. А те, кто находится у власти, делают шаги в обратную сторону. Они считают, что если мы окунемся в подлинный постмодернизм, то мы потеряем национальную идентичность. Я это называю национальным эго. И вот это эго им почему-то не хочется терять.

- Тогда вопрос о патриотизме. Что такое, по-вашему, патриотизм?

– Это такая идеология, которая позволяет контролировать людей. Это совершенно иллюзорная искусственная концепция, которая разрушительна для человечества.

- Вы хорошо знакомы с белорусской культурой и искусством, вы тут родились. Сможете ли привести примеры современной белорусской патриотичной музыки, современной белорусской патриотичной архитектуры, моды? Но чтобы это были не примеры музейных экспонатов типа бревенчатой избы из Брестской области, вышиванки из Могилева и народной "Перепелочки".

– Патриотизм подразумевает, что я по умолчанию считаю, что вот это все, что-то лично мое, для меня дороже, чем все остальное, что находится за пределами моей Родины. И мне это кажется пагубной темой. Другое дело, когда человек может сильно любить то, что видит рядом со своим домом. И, поездив по всему миру, имея широкий кругозор, по-прежнему считать, что вот эта речка, этот изгиб леса мне дорог, несмотря ни на что.

И такие примеры искусства у меня есть. Я вспоминаю Русю с ее проектом "Shuma". Это такой электронный проект, они берут белорусские песни и в современном виде с разными диджеями, в том числе и из Австрии, подают это в современном виде современной публике.

– Они стилизуют аутентичные материалы?

– Нет, они не в национальных костюмах, они даже не пытаются быть похожими на "настоящих белорусов". Руся берет что-то исконное, глубинное белорусское, что чувствует и что в ней отзывается, и создает что-то новое. Она не пытается быть по виду национальной. Это больше этно-фьюжн. А стилизация – это когда лишь пытаешься создать что-то новое, но очень похожее на традиционное – старое.

– А на самом деле Руся – это абсолютно новое?

– Да, это абсолютно новое.

- А вот это абсолютно новое, оно понятно и по ту сторону пропасти, разделяющей наш мир?

– Сложно сказать. Я считаю, что языки тут совершенно разные, и какая-то новая энергия изливается из тех же мелодий. Кто-то производит впечатление "Звуками Му", кто-то этническими делами, но на самом деле то, что больше всего находит успех – это уклон в этнику. Если хочется на Западе как-то прорезаться, то единственный ход – это использовать этнические вещи, если они тебе дороги, и как-то их видоизменять. И возможно, это и будет перспектива развития на западном рынке.

- Или петь на одном из европейских языков?

– А это не получится. Я считаю, что это невозможно. Чтобы говорить на европейском языке, нужно жить в Европе, и желательно с детства. Потому что слишком много культурных шифров заложено в самих языках, и они витают в воздухе, и их нельзя выучить, и их нет в книжках. А люди это считывают на подсознательном уровне. Поэтому, когда ты выходишь и пытаешься петь на английском, немецком и так далее, пытаешься использовать художественный язык, который для тебя изначально неродной, то это считывается на подсознательном уровне и воспринимается лишь как попытка быть только похожими и не выглядит органичным.

– Можно ли предположить, что белорусский этнос сможет прорваться на Запад и оказать влияние на развитие мировой музыкальной и изобразительной культуры?

– Если мы говорим о культуре, то у нее не может быть такой задачи. Мы сейчас говорим о роли культуры. Этот прорыв на Запад мне не кажется настолько важным, насколько восстановление культурного обмена внутри Беларуси, России, Украины. Меня вот это больше волнует: судьба музыкантов и людей искусства на этих территориях.

Даже если поставить целью – убежать на Запад, то ничего не получится. Это могут позволить себе только классические музыканты. А если пытаешься в поп-культуре что-то делать и как-то себя проявлять, в постмодернизм как бы впасть, то это вряд ли получится на Западе. И для меня более важным кажется то, что происходит рядом со мной.

– А что, по-вашему, нужно для развития культуры и искусства на пространстве рядом с вами? Искусство здесь хоть как-то развивается?

– Оно неумолимо развивается, но очень узко. Само в себе варится. А поскольку люди искусства не могут сидеть и ждать чего-то, то они действуют очень ограниченными ресурсами. И это все имеет очень местечковый, мизерный формат. Потому что нет ресурса, который можно было бы туда вкачнуть.

Происходит это потому, что нет капитализма. Пока не будет мелкого бизнеса и развития либеральных ценностей – искусство, которое мы подразумеваем (постмодернистским и синкретическим), не может появиться из ниоткуда, само по себе, нет предпосылок для его появления. Как не мог появиться Элвис Пресли, пока не было телевидения, звукозаписи. И не появится другой яркий артист, пока не будет залов на 10-20 тысяч зрителей.

– Ну, если так плохо обстоят дела в музыке, то что говорить о моде. Становится понятным, почему мода находится в роли падчерицы и модельеров мало куда приглашают на работу и для сотрудничества. Их реально просто не замечают, к ним мало обращаются, их одежду не носят.

– Конечно, как они могут существовать, если производство одежды как искусства моды практически отсутствует? Мало кто из нас ищет свой индивидуальный визуальный облик, мы пытаемся походить на мир, который очень далек от нас, и в глубине души многие его даже ненавидят. Ненавидим и в то же время пытаемся одеваться так, как одеваются далекие от нас и непонятные нам капиталисты. А для того, чтобы появлялся хоть какой-то свой внешний облик, с искусством связанный, для этого нужно появиться свободному производству и торговле модной одеждой.

Продолжение интервью читайте на следующей неделе

Нужные услуги в нужный момент
-20%
-30%
-20%
-35%
-40%
-10%
-11%
0058953