• Делай тело
  • Вкус жизни
  • Отношения
  • Стиль
  • Карьера
  • Вдохновение
  • Еда
  • Звезды
  • Анонсы
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС
Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Звезды


/

1 ноября в минской галерее "Ў" прошла встреча с Максом Фраем (Светланой Мартынчик), организованная книжным сайтом Bookster.by. Встреча с читателями была долгой: говорили о путешествиях, погоде, литературных премиях, музыке, кофе и снах, Вильнюсе (где живет Макс Фрай) и Минске, о старых и новых книгах. Третий том "Сказок старого Вильнюса" ожидается ближе к Новому году, но некоторые из них уже сейчас можно почитать на Kroogi.com, а некоторые из уже изданных "Сказок…" – в переводе на белорусский на Bookster.by.

После встречи мы прошлись со Светланой по вечернему осеннему Минску и в одном из кафе, под запахи кофе и вишневого табака, поговорили чуть подробнее о городах и книгах, страхах и радостях.

– В очень многих ваших книгах сами города являются одними из главных героев. Истории, которые рассказаны о них ("Сказки старого Вильнюса", "Большая телега"), кажутся абсолютно реальными, несмотря на то, что в них всегда есть волшебство. Откуда берутся эти истории, как сочетается это реальное-волшебное?

– Штука в том, что мои представления о реальном и нереальном, наверное, несколько расходятся с общепринятыми. Виной тому не полет фантазии на крыльях воображения, а некоторый опыт. Опыт достаточно уникальный, чтобы на его основе рождался вот такой реализм. Этот ход событий кажется мне нормальным. Может быть, именно в этом и есть загадка книг Макса Фрая, которые люди не могут понять: то ли это сказка, то ли быль. Но я так живу, у меня так все в голове устроено: это гиперреализм.

Вильнюс

– Часто получается, что разные люди один и тот же город видят по-разному. Тот город, который мы увидим, те истории, которые с нами в нем произойдут, – это зависит от самого человека?

– Безусловно. Даже больше – зависит от того, с какой ноги он встал. В моей жизни бывали случаи, когда я приезжала в какой-нибудь прекрасный город, а у меня или были какие-то проблемы, или было заблаговременно составлено мнение о городе и в связи с этим имелись какие-то ожидания – и тогда поездка оказывалась полным провалом! Надо понимать, что любой человек может встать не с той ноги, или почитать не тот путеводитель, или послушать раздраженного друга, или просто он будет заболевать гриппом и у него будет подниматься температура – и всё, свидание провалено.

А у самих городов разные характеры?

– Очень. Например, Вильнюс – город, который готов играть в ту игру, которую ему предлагает приехавший, поэтому многие люди в таком невероятном восторге от Вильнюса, а многие говорят: "Вы что, идиоты? Скучный провинциальный городок, чего вы там нашли, какие события?"

Кстати, самый дружелюбный город, который я знаю, – это Краков. Ты можешь приехать туда с больной головой, усталый, невыспавшийся, раздраженный, всё ненавидящий, а Краков говорит тебе: иди сюда, я тебе бублик дам. Мне кажется, он со всеми добр беспредельно.

Краков

– Вы считаете какой-либо город своим родным? Что значит для вас понятие "родной"?

– Я знаю, что город моего детства – это Берлин, причем специфический: это окраина Восточного Берлина, где с момента нашего отъезда все перестроили, снесли дома, в которых мы жили. Поэтому город моего детства существует только в моей памяти. Что значит родной город, я не знаю. Вот эта далекая, тайная родина, о которой пишет огромное количество поэтов и прозаиков, начиная с Германа Гессе с его рассказом "Ирис", – она, безусловно, есть, но она невыразима. Чтобы о ней хоть как-то поговорить, приходится писать истории о других, реально существующих городах, чтобы везде понемножку, по капле проскользнула твоя настоящая истинная родина, потому что пока сам не расскажешь – не узнаешь.

– Но если не Вильнюс, то какой же город?

– Не знаю. Самые нежные воспоминания, еще со времен Советского Союза, у меня об Ужгороде. Думаю, мне было бы очень хорошо в Кракове. Потом, есть место на этой земле, где я чувствую себя вообще бессмертным существом, – это Барселона. Там я начинаю просто звенеть, дрожать и петь, более того, пару раз я намеренно приезжала в Барселону заболевшей. Главное – просто доползти до самолета. Прилетаешь в Барселону, вдыхаешь, выдыхаешь: где твоя температура, где судороги в ноге – ничего нет. И уезжая из Барселоны, не заболеваешь обратно. Потрясающий город, я его очень люблю. У меня ощущение, что если бы я жила в Барселоне, я бы не умерла просто никогда, потому что она отключает у меня этот механизм старения и умирания. Надо попробовать, кстати.

Барселона

– Кроме городов довольно часто в ваших книгах героями являются и сами книги. Что для вас чтение, любовь к книгам?

– Моя же формулировка, которую я вспоминаю до сих пор: чтение – это сновидение наяву. Это прекрасный опыт проживания чужих жизней, очень интенсивного проживания, безопасного, но качественного. Я читать умею с трех лет, вернее, мне было три года, когда взрослые заметили, что я умею читать. То немногое, что я помню из того раннего детства, – это сны, в которых прекрасный дедушка на каком-то острове учил меня читать, и я, видимо, научилась – других вариантов не было. Я думаю, меня выпустили в этот мир, первым делом научив чтению. Я читатель по призванию. Собственно говоря, писать книги было чистой воды самообслуживанием.

– То есть вы начали писать то, что сами хотели бы прочитать?

– Совершенно верно: начала писать то, чего не хватало, книжки для читателя-себя. До сих пор так пишу.

Вильнюс

– Героям ваших рассказов часто приходится преодолевать тот или иной страх. Сейчас в обществе тоже довольно много разных страхов. Откуда они берутся, нужно ли с ними бороться и как это делать?

– Вы спросили о том, о чем я сейчас довольно часто думаю: страха стало много. Я недавно внезапно вспомнила, что в годы моего детства признаваться, что чего-то боишься, было стыдно. Я в детстве боялась зажигать спички. Мои родители были счастливые люди, они ходили в кино, оставляя меня одну дома, когда мне было четыре-пять лет. Они знали, что ребенок боится зажигать спички, но они смеялись, и это было стыдно. Когда я научилась зажигать спички, тревожность повысилась, но они были рады, что ребенок преодолел страх. Это нормальное отношение.

Сейчас у меня ощущение, что взрослые люди культивируют в себе этот страх. Страх неизвестно чего, и самое главное – страх будущего. Хотя европейское цивилизованное человечество живет более-менее без войн, кроме локальных, живет, в общем, сыто и сидит толстой попой на мягком диване. Кажется, что все наконец хорошо и можно заняться делом: саморазвитием, чем-то интересным. У тебя 8-часовой рабочий день, еще 8 часов в твоем распоряжении – иди, живи жизнь! Но человек все свободное время проводит, сидя на диване и трясясь: ааа, я могу заболеть раком! ааа, меня завтра уволят! ааа, я не выплачу ипотеку! ааа, ребенок уже пять минут гуляет во дворе и не звонит мне! И мне все это неблизко и непонятно, хотя я росла, как я сейчас понимаю, с тревожными родителями, они волновались, но у нас было нормально гулять день во дворе, показываясь домой за это время только дважды.

– Может быть, уровень доверия к жизни был больше?

– Уровень доверия к жизни стремительно падает, и мне непонятна генеральная причина, хотя все механизмы я вижу. Люди просто пугают друг друга через средства массовой информации, через тот же интернетик.

– Даже в случае, если пишешь, что едешь куда-то, очень часто спрашивают: а вы не боитесь…?

– Совершенно верно. Обыкновенное путешествие из одного цивилизованного города в другой цивилизованный город. Вот я еду одна, без сопровождающих, и меня, взрослого человека, спрашивают: а вы не боитесь ездить в одиночку? Например, я говорю, что еду в Барселону, и получаю немедленно кучу информации: кого-то там обокрали, кто-то в этой Барселоне попал не в ту гостиницу, о которой договаривался, с кем-то в Барселоне поздоровались торговцы наркотиками, и он чуть ли не наделал в штаны от ужаса.

Я в Барселоне шла в гостиницу в Баррио Готико от подруги, которая жила тогда в Барселонетте, собственно говоря, через всех этих торговцев наркотиками.

– Они поздоровались?

– На второй день они стали со мной здороваться! Скажу больше, я совершенно уверена, что если бы я почувствовала, что я заблудилась, они помогли бы мне без всякой покупки наркотиков. Нормальные люди с приветливыми рожами, все у них хорошо. Понимаете, мир по-прежнему, несмотря на постоянное запугивание друг друга, дружелюбен и открыт.

Барселона

Он не добр и не зол, он только зеркало. Конечно, кривое, искаженное зеркало, не прямая метафора. Тем не менее каждое наше движение отзывается в мире. Все, что мы получаем, – это эхо наших движений, наших слов, наших мыслей. Мы всегда окружены зеркалами, и об этом не стоит забывать.

– Когда вы спрашивали своих читателей, от какой проблемы они хотели бы избавиться, очень многие сказали, что от смерти...

– Большинство, кстати, писали, что от болезней. И это очень понятно, потому что люди все равно предполагают, что после смерти что-нибудь эдакое будет. Это есть не только в культуре, это есть у нас внутри, такое тайное, темное, спрятанное от себя самого знание. А вот болезни, старость, дряхлость, слабоумие и прочее – такой жалкий уход мало кому нравится. В этом смысле человеку бы неплохо как зверю лесному: бегал, бегал, упал, умер – всё. Но к сожалению, у нас так получается редко, поэтому этот страх очень понятен.

Вильнюс

С другой стороны, этот страх дисциплинирует, и человек будет заниматься собой – не этот "здоровый образ жизни", который насилие без радости, он-то жизнь не продлевает, потому что в итоге мы видим спортсменов-любителей, которые умирают от болезней сердца, вместо того чтобы брать от спорта пользу. Насилие над собой почему-то расценивается как правильный, хороший поступок. Ужас в том, что пропаганда здорового образа жизни, которая всюду, на самом деле – вредительство чистой воды.

– Почему?

– Потому что она пропагандирует одинаковую схему для всех. Всем нужны углеводы с утра и всем нужно не есть после шести вечера; извините, а тем, кто ложится в четыре часа утра? Всем нужно завтракать – извините, люди разные, некоторым завтракать не нужно, потому что если они позавтракают, их будет тошнить, и они, вместо того чтобы бежать куда-то, будут сидеть без сил и ждать, когда пройдут эти ужасные два часа.

Короче говоря, как только мы слышим, что какая-то система хороша для всех, мы понимаем, что это фуфло, и идем мимо. Система всегда индивидуальна. Более того, если человек вспоминает, как он жил в детстве, как он себя вел и что ему нравилось, он чаще всего легко и просто выходит на систему, которая ему и вправду подходит. Особенно те, которых не очень рано повели в детский сад и у них была возможность посидеть дома и понять, как им нравится жить. Я, например, с детства знаю, что несколько часов пешей ходьбы в день на меня действуют гораздо лучше, чем любой спорт. Вот для этого Вильнюс маловат: вроде всего час походила, а вот уже и весь Старый Город прошла. Ничего, зато у нас есть сады и парки, можно ходить подальше.

Вильнюс

Возвращаясь к вопросу, всякую штуку можно превращать в страх, а можно – в руководство и стимул. Можно бояться ужасной старости и дряхлости, а можно, зная, что такое бывает, искать, что тебе подходит: йога, тай-цзи, цигун, такая диета, эдакая диета, а может, мне просто подходит слушать себя и жрать, когда охота. Кто-то начинает заниматься осознанным сновидением, и это позволяет ему брать под контроль свою жизнь наяву.

То есть, если использовать страх смерти, страх старости, дряхлости и болезней как стимул, – это прекрасная вещь, почему нет. Но если, как чаще всего бывает, это парализующий страх, который человек, к тому же пытается игнорировать и исключить из сознания – то понятно, что это помощник убийцы.

– Вы много фотографируете, "Сказки старого Вильнюса" иллюстрированы вашими фотографиями. Раньше фотография была довольно сложным и трудоемким процессом, нужно было проявлять пленки. Сейчас у людей появилось гораздо больше возможностей для фотографии, достаточно одного телефона. Это хорошо или плохо, такое упрощение?

– По этому поводу у меня есть теория, с которой большинство фотографов не согласятся. Я думаю, что это неплохо. Я думаю, что люди получили шанс достаточно просто (теоретически) стать художниками. На самом деле, прочитать инструкцию и освоить фотоаппарат можно за один день. Если мы хотим научиться рисовать, нужно все-таки несколько лет, чтобы поставить руку. В музыке тоже нужно несколько лет. Фотография стала очень похожа на письмо: вроде бы язык мы все знаем, у нас даже есть опыт написания школьных сочинений, травмирующий, но тем не менее закрыть пустую страницу словами, которые пришли из головы, мы можем. Конечно, количество жуткого фуфла растет. Ужасных фотокарточек, как, кстати, и текстов (с появлением бложиков) стало какое-то невероятное количество. С другой стороны – черт с ним, если пять человек во вселенной получили возможность – вдруг, внезапно – самовыразиться и оказались офигенными художниками. Я знаю какое-то количество людей, которые пришли в фотографию именно как любители и доросли до очень высокого уровня.

Вильнюс

Я в свое время взялась за камеру, потому что поняла, что ни черта не вижу и не замечаю. Когда мы ездили с выставками по Германии, мы были в городе Нюрнберге. По возвращении в Москву кто-то из знакомых спросил: ну и как Нюрнберг, как там архитектура? Немецкая, говорю, архитектура. А фахверки там есть, спрашивают меня дальше, и на этом месте я зависаю и понимаю, что я не знаю, я не помню, я просто не смотрела по сторонам. Я в этот момент осознала, что я ничего не вижу. Ну то есть я гуляю по городам, я ставлю галочку: я здесь была, здесь проходила по центральной улице, тут сидела в кафе. Но если вкус грога, который мы пили в этом кафе, я еще помню, то здание не помню абсолютно. Я поняла, что у меня визуальное восприятие слабое. Когда мы приехали в Вильнюс и я взялась щелкать фотокамерой, я понимала: я не фотограф, я не чувствую кадра, но я хотя бы вижу, что вокруг. Для меня камера стала способом внимательно смотреть по сторонам.

– То есть это стало инструментом осознанности?

– Да, для меня это и был инструмент осознанного глядения. Остановиться, замереть, увидеть, что тут – зеленый дом, синяя дверь. Без камеры мы бы этого не увидели. То, что из меня в итоге получился очень хороший фотограф, – это так, бонус. Теперь я смотрю по сторонам и вижу мир, в котором нахожусь. Я считаю, это достижение гораздо более важное. У меня очень хорошие фотографии, но мир без них простоял бы, а вот я без этой возможности осмысленно оглядываться по сторонам потеряла бы, вот в чем штука. Это правда более жизненно важно.

Вильнюс

– Возвращаясь к разговору о городах: как вам понравилась сегодняшняя встреча с читателями, люди, Минск?

– Уникальный город, который совершенно не нравится мне визуально, но очень нравится по духу и атмосфере. Это самая уникальная в моей жизни встреча с читателями. Читателей того уровня, на котором мне интересно разговаривать, вопросов того уровня, на который мне интересно отвечать, – их было не десять, не двадцать и даже не пятьдесят процентов, их было сто процентов. Это потрясающе! Это потрясающая аудитория, и это много говорит о городе. Это действительно первый город в моей жизни, который не нравится мне как визуальный объект (так получилось, что именно такую архитектуру я не люблю), но я очень жалею, что я уезжаю сегодня, а не, скажем, послезавтра. Утешает то, что живу я довольно близко.

Нужные услуги в нужный момент
0056673