• Тело
  • Вкус жизни
  • Отношения
  • Стиль
  • Карьера
  • Звезды
  • Вдохновение
  • Еда
  • Анонсы
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС


Алиса Ксеневич / Фото из архива героя /

Мы продолжаем цикл материалов о белорусах, вернувшихся в страну спустя годы жизни в иммиграции. В 2015 году Иван Леонов вернулся в Минск после 20 лет жизни в Штатах. Большую часть этого времени он прожил Нью-Йорке. Вернулся фактически безработным — без особых сбережений, с дипломом Чикагского университета о высшем математическом образовании и опытом работы в американских IT-компаниях.

В настоящее время Иван работает математиком/аналитиком данных, год назад женился, в свободное от работы время организует открытый микрофон/шоу-кейс «Пятиминутка» в пространстве «Корпус».

Тусовался с панками и пел песни в переходах

— Я был неформалом в юности: носил ирокез, пел песни в переходах. Меня за это могли побить, до меня могла докопаться милиция. Вместе с другими неформалами тусовался в кафе «Пингвин», — уникальное место в истории Минска конца восьмидесятых — начала девяностых! Там можно было встретить всех — гопников, металлистов, хиппи, панков… Периодически приезжала милиция кого-то забирать.

Я подружился с массой творческих людей, кто-то из них прославился, там были и «Ляпис Трубецкой», и другие музыканты, художники… В Америку улетел в 1995 году по иммиграционной визе. Мне был 21 год.

Со второй попытки удалось поступить в престижный Чикагский университет, где я получил математическое образование. Первые годы в США были достаточно сложные, как и у многих иммигрантов. Развод, депрессия… Я обратился к университетскому психологу, который мне очень помог. Мы, белорусы, не любим говорить о своих слабостях, нам важно не показать уязвимость, сохранить лицо.

Я недавно принял участие в проекте «Неудобные вопросы», где отвечал на вопросы о своем опыте борьбы с депрессией, и по комментариям людей понял, что многим помогло увидеть человека, который открыто и спокойно рассказывает о пережитом состоянии. Депрессия не означает дефектность, это не конец света. Правда в том, что она пройдет, если повезет и если предпринимать шаги в нужном направлении.

В моем случае помогла работа с психологом и то, что окружающие меня не жалели, а жили своей обычной, активной жизнью, я заражался их примером. Отрадой была учеба в университете. Качество и методика преподавания, то, насколько преподаватели были небезразличны к своему предмету и к студентам, и то, что большинство студентов были так же небезразличны к тому, что они изучали. Всё это очень сильно вдохновляло. Когда получил диплом, было чувство, что весь мир падет к моим ногам и все у меня будет отлично, потому что я весь такой самый умный. Почти сразу переехал в Нью-Йорк, устроился на работу в одну из крупнейших компаний на Уолл-стрит.

— Вы могли причислить себя к среднему классу, живя в Нью-Йорке?

— Я не жаловался на свой доход. Не было ощущения, что живу от зарплаты до зарплаты. Я не зарабатывал четверть миллиона долларов в год, как некоторые айтишники, но мне хватало на то, чтобы поесть, одеться, снять жилье, развлекаться, путешествовать.

В какой-то момент поменял профессию, ушел из IT в бизнес-сферу — и доход резко снизился, потом по мере опыта снова вырос. Последние шесть лет в Америке я не писал коды вообще. Занимался тем, что называется «средний менеджмент» — меньше с программами, больше с людьми. Я не мог отложить денег на покупку квартиры, но меня это не особенно смущало.

Покупка собственной недвижимости не цель номер один для американцев, особенно для тех, кто живет в Нью-Йорке. Американцам свойственна ментальная установка на избыточность ресурсов — «abundance mindset» — люди живут исходя из посыла, что места под солнцем хватит всем. Надо тебе денег, заработаешь ты денег. Надо тебе слава, заработаешь ты славу. В Беларуси люди живут с ментальной установкой, что денег — ограниченное количество, «scarcity mindset». Ресурсов — ограниченное количество. Если достанутся кому-то, а не тебе, то тебе достанется меньше. Это режим выживания. Жизнь белорусов очень сильно изменилась за то время, что я провел в США. И хоть уровень достатка вырос, нижние уровни пирамиды Маслоу не удовлетворены. Люди еще не накушались потреблением.

Бракованные игрушки

— В 2002 году я вернулся в Минск на полгода, записал альбом с Андреем Вашкевичем (лидер группы «Любовь и спорт», скончавшийся в 2008-м году. — Прим. автора). Думал остаться, но решил, что пока не время. Поехал обратно в Нью-Йорк с «минусами» песен.

Нашел театрик на Нижнем Ист-Сайде, где проводили «открытый микрофон» для всех желающих показать свое творчество. То, что я там увидел, было как бальзам на душу: открытость, демократичность, в хорошем смысле маргинальность. Там были комики, которые не вписывались в комедийную тусовку. Музыканты, которые не вписывались в музыкальную тусовку. Бракованные игрушки. Я как будто снова очутился в кафе «Пингвин»!

Реакция американской публики на мои русскоязычные песни (я выступал один, без группы, в экспериментальном жанре) была очень теплой. Я не ожидал энтузиазма, с которым меня приняли. С этого началось мое погружение в нью-йоркский андеграунд. Мне повезло застать Ист-Вилидж (район Нью-Йорка, где традиционно обитали бедные художники), когда там еще были маргиналы от искусства. Постепенно маргиналов, театрики, где они выступали, вытеснили взлетевшие цены на недвижимость.

Ощущение неудовлетворенности, разочарования росло. Я разочаровался в своей американской жизни не потому, что страна какая-то не такая или американцы какие-то не такие. По большому счету, это были разочарования в самом себе. Мне жизнь предоставила потрясающие возможности, которые я профукал из-за своей глупости, эгоизма, гордыни, самонадеянности. У меня были высокие ожидания по поводу свободолюбия американцев. А в итоге я понял, что американцы точно так же подвержены влиянию большинства, как и белорусы.

Решение вернуться в Беларусь возникло незадолго до собственно возвращения. Я уехал из Нью-Йорка по той же причине, по которой туда приехал. Интенсивность жизни города. Сначала она меня привлекла, когда я был в молодом возрасте. Когда стал старше, я уже перестал эту интенсивность выдерживать. Я переставал успевать, вписываться в ритм этого города. Случился очередной экзистенциальный кризис, когда не складывалась жизнь ни в плане карьеры, ни в плане творчества, ни в плане отношений. И как только пришла эта идея с Минском, сразу полегчало на душе. Появилась новая надежда.

«Ходил по минским дворам и не мог поверить, что могу жить в городе своего детства»

— Вернуться в Минск после 20 лет жизни в Чикаго, Нью-Йорке… Шок репатриации был?

— Такого, чтобы меня как в ад пустили, такого не было. Почти каждый отпуск я приезжал в Минск, проводил время с друзьями, родителями, видел, как меняется город. Многие дорогие сердцу места исчезали, вырубались, застраивались. Люди казались даже более консервативными, чем раньше. Ведь почему я изначально уезжал — хотел заниматься своим делом и чтобы меня никто не трогал.

Но если раньше жлобство в Беларуси носило откровенно брутальный характер — тебя били без особых разговоров да и все, — то теперь оно приобрело более утонченный характер. Теперь оно выражается не в мордобое, а в каком-то змеином шипении, надменном фырканье. И исходит оно зачастую от людей, на которых как раз таки хотелось полагаться в плане какого-то человеческого контакта, — продвинутых, начитанных, путешествующих. Многим из этих людей присуща антисолидарность — нетерпимость к инакости. Такая подленькая, надменная, с поджатыми губами. И это не только для Беларуси характерно, но и для всех постсоветских стран.

Мне, впрочем, везёт на друзей и знакомых, и я периодически встречаю людей, резко выделяющихся на общем негативном фоне. Одна из безусловных перемен к лучшему за эти 20 лет — то, что теперь человек с математическим образованием, как я, может, живя в Беларуси, нормально зарабатывать. В 1995-м году я даже мечтать о таком не мог!

В первые два года после возвращения я ходил по минским дворам и меня перло от того, что я могу жить в городе своего детства, жить нормально, не нищенствовать, как в начале девяностых. Я не мог в это поверить. Я освоил новую — третью для меня — профессию data scientist (аналитик данных). Это очень интересная профессия в силу того, что позволяет использовать математическое образование. Мне нравится, что здесь нужно уметь много вещей: программировать, понимать математику, статистику, разбираться в бизнесе. Я также начал преподавать математику на онлайн-ресурсе, оказывающем поддержку начинающим data-scientists, которые хотят укрепить свою математическую базу. В том, что математика — вещь хорошая и полезная, у меня нет сомнений. Если насчет своего творчества у меня есть сомнения, то насчет математики — нет. Как говорил Михаил Ломоносов, математику уж затем следует учить, что она ум в порядок приводит. Эта наука развивает ясность мышления, учит смотреть на вещи с разных сторон. Кроме того, я вижу в математике эстетическую ценность, это красиво.

— Пришлось ли заново искать круг знакомых или какие-то связи удавалось поддерживать в течение 20 лет?

— Какие-то связи, разумеется, сохранились, я заново открыл своих знакомых из той, позапрошлой жизни в Беларуси. Например, Лёша Сироп, бывший саксофонист «Ляписа Трубецкого». Все то время, что я был в Америке, он провел в местах, не столь отдаленных. Сейчас Сироп — рэпер, он активно выступает, пишет песни, записывается.

Меня вдохновляет, что человек не самой лёгкой судьбы не ставит крест на себе, на окружающем мире, на творчестве. Что касается моего нового круга общения, то он формировался в том числе и из людей, которые так же, как и я, вернулись в Беларусь после нескольких лет жизни в США. Бывший мой коллега жил в США с 4 лет, его в дошкольном возрасте увезли в Америку, он по-русски говорит с ошибками. Он уже четвертый год живет в Беларуси, ему нравится.

— А были ли те, кто осудил вас за решение вернуться?

— Обесценить опыт другого — это да, это мы любим. Американцы всё-таки, как правило, более доброжелательны друг к другу. У нас отношение к незнакомому прохожему — «А вот бы тебя здесь не было. И так тяжело, а тут еще ты идешь!».

Жизнь в Нью-Йорке приучила меня легко относиться к тому, что обо мне подумают. Не могу сказать, что проблемы репутации нет вообще в Нью-Йорке, она тоже присутствует, но как-то не особо тяготит людей. Возможно, сейчас меня это больше заботит, чем заботило в Америке, потому что я немножечко стал более белорусом.

Первые года три у меня шла ассимиляция здесь. Настороженность появилась, скепсис, подозрительность. При этом появилось ощущение, что я отсюда, я здесь родился, вырос, я здесь сейчас живу. Что мол да, было какое-то время, когда я здесь не жил, но я здешний.

Чувство, что ни фига я уже не здешний, тоже посещало меня — я даже не знаю, что было триггером. Но в какой-то момент мой друг сказал про меня: «Это американец, который притворяется белорусом». Я понял, что у ассимиляции есть потолок. Что американское во мне сидит глубже, чем я думал. Это как дерево, один из корней которого — нездешний, и от этого уже никуда не денешься.

Так же, как и в Америке никуда не денешься от того белорусского, что проросло в тебе. На это можно смотреть как на плюс или как на минус. Можно себя пожалеть: мол, я и в Беларуси не свой, и в Америке не свой… А можно поблагодарить судьбу за уникальную возможность прожить две жизни в странах с совершенно разным укладом и ментальностью.

Пятиминутка

На то, чтобы начать этот проект в Минске, меня подвигла жена. Она помнила мои рассказы об «открытых микрофонах» в Нью-Йорке, видела, что я ностальгирую по тем временам, и подначила запустить такой же проект в Минске. В городе уже проводили «открытые микрофоны» для артистов жанра стендапа, но еще не было проекта, где бы могли выступить все желающие, без принадлежности к какому-то жанру. Я пошел с этой идеей в «Корпус» на Машерова, 9, потому что там знакомые ребята.

Им идея понравилась. С меня даже ничего не взяли за аренду помещения. Мы решили сделать «Пятиминутку» бесплатной для участия и посещения, в Нью-Йорке плата за участие была, но чисто символическая — 3 доллара, бокал пива стоил 5. Когда думали, как назвать этот шоу-кейс, мне пришла на ум «пятиминутка»: во времена моего детства было такое сленговое выражение: «Ааа. У тебя пятиминутка началась!» в значении «крыша поехала». Весь проект держится на чистом энтузиазме, я ничего этим не зарабатываю.

— Что было главным препятствием в реализации проекта?

То, что сначала люди не хотели выступать, стеснялись. Если в Нью-Йорке на «открытых микрофонах» выступающих больше, чем аудитории, то в Минске ровно наоборот. Надо было думать, как расшевелить людей. Мы стали приглашать продюсеров и говорить про это людям, мол, ребята, если у вас есть талант, приходите, покажитесь, может быть, вас заметят, дадут старт. Постепенно народ расшевелился.

Проекту уже больше года, много приходит молодежи студенческого возраста, всегда есть те, кому за 40, за 50. Если не очень много выступающих, даем больше пяти минут на выступление. Тут можно увидеть и услышать все — рок-музыку, бардовские песни, инструментальные композиции, танцы, комедийные номера, рассказы из собственной жизни. Не все приходят на «пятиминутку», мечтая стать звездой экрана. Выступающие могут работать кем угодно — бухгалтерами, ремонтниками, домохозяйками — они живые люди, которым хочется творчески себя выразить, получить какой-то отклик.

Я склонен верить, что в каждом человеке есть творческие задатки, просто быт, заботы репрессируют это. Люди постарше помнят танцплощадку в парке Челюскинцев. Она была огорожена забором, и когда там танцевали, возле забора всегда стояли люди, которые в щелочку смотрели на танцующих, не отваживаясь к ним примкнуть. К нам в начале тоже приходили «посмотреть в щелочку». Сейчас участников больше. Это вдохновляет продолжать проект. Хотелось бы создать пространство, атмосферу, где люди могли бы быть собой, где необязательно быть крутым, сильным, где можно снять маску и быть тем, кто ты есть, со всеми своими недостатками.

-40%
-10%
-40%
-20%
-20%
-20%
-10%
0070019