• Тело
  • Вкус жизни
  • Отношения
  • Стиль
  • Карьера
  • Звезды
  • Вдохновение
  • Еда
  • Анонсы
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС


/ /

Бывают разные причины, по которым интервью переносится или откладывается. В случае с философом, членом основного состава Координационного совета, преподавательницей европейского колледжа liberal arts Ольгой Шпарагой их было много: задержания, суды, отъезд за границу и коронавирус. TUT.BY начал разговор с Ольгой в Минске, а закончил его дистанционно из Вильнюса, куда философ уехала после 15 суток административного ареста.

О лекциях по философии в камере, плюсах гуманитарного образования и зарисовках тюремных будней — в этом интервью.

Фото: Дмитрий Брушко, TUT.BY

Ольгу впервые задержали на воскресном марше 4 октября, чуть меньше суток она вместе с мужем пробыла в Жодино. Они были отпущены с повесткой в суд на 14 октября в Смолевичах. Но туда Ольга доехать не успела, потому что 9-го ее вызвали в Советское РУВД.

—  Обсудила с адвокатом, что ничего страшного в этом нет, что вряд ли меня будут задерживать до суда. Но на деле вышло иначе: в РУВД меня сразу провели в маленькую «комнату», примерно один на два с половиной метра, и там оставили. В «комнате» было холодно, стульев нет, только бетонный пристенок, на котором можно сидеть. В РУВД было много сотрудников, какая-то суета. Меня периодически выводили из этой «комнаты» и задавали вопросы в духе: «Вы же знаете, почему мы вас задержали?». Отвечала, что нет, без понятия, и требовала присутствия адвоката. Уводили обратно в камеру, потом опять выводили на допрос, потом — фотографировать, и так несколько раз. В результате мне даже не показали протокол, я ничего не подписала, потому что просто не видела его. Хотя между делом сказали, что речь об административном деле и я поеду на Окрестина.

В полночь меня повели в актовый зал РУВД на разговор с двумя представителями «информационного отдела». Я так и не поняла, из какой они структуры, они задавали вопросы про Координационный совет и про Фем-группу КС, мою мотивацию пойти в КС, говорили что-то такое про пагубную роль информационных технологий. Я отказывалась говорить без адвоката, и меня увезли на Окрестина где-то к половине первого.

Первую ночь в ИВС Ольга провела в одиночестве, говорит, что было холодно, но по крайней мере у нее был матрас и белье. На следующий день женщину перевели в другую камеру, где на кроватях матрасов не было.

— В камере я оказалась вместе с журналисткой и активисткой Евгенией Долгой, у нас не было ни матрасов, ни подушек, только одно одеяло на двоих. В камере было жутко холодно. Две ночи мы провели под одним одеялом: спали в обнимку, а под голову клали пластиковые бутылки с теплой водой. От твердой поверхности кровати у меня появились синяки. В субботу в одно и то же время нас повели на беседу. Представитель прокураторы, как он себя обозначил, сказал, что допрашивает меня по уголовному делу. Я спрашиваю: «Как? Административное же было!». Начались угрозы. Вопросы задавал такие: «Что происходит в стране?» Отвечаю: «Социальные трансформации». «Какие социальные трансформации?» Говорю: «Еще не продумала». Спрашивает: «Вот вы какой философ?», отвечаю: «Феноменолог». Потом спрашивает, что это такое, и так далее.

Ольге пришлось рассказать еще про то, что она пишет тексты про современное искусство. Дошло дело и до разговора о важности гендерного равенства и любимых городах, по которым ей нравится гулять.

Фото: Дмитрий Брушко, TUT.BY

— Он интересовался, почему я хожу на марши. Ответила, что я не хожу на марши, а гуляю, мне нравится ходить пешком по разным городам, у меня есть на это законное право. Поинтересовался, какие белорусские города мне нравятся. Ответила, что Гродно, потому что он самый европейский. И он как дернется: что значит «самый европейский?»(Смеется.)

В конце концов представитель прокуратуры сказал, что разговаривать я с ним не хочу (в РУВД я получила такое же заключение в конце разговора). Я ответила, что все ему рассказала и про города, и про равенство, и про феноменологию. Целый час общались (улыбается), но что я могу ответить про деятельность КС такого, чего нет на сайте? Туда изучать информацию и отправила.

На суде Ольги выступил милиционер, который рассказал, что опознал ее на двух воскресных маршах по видеоматериалам, говорил о том, что она выкрикивала лозунги и что у нее в руках была символика. Однако видеоматериалы предоставлены не были. Доказательствам в итоге послужили две фотографии из чужого аккаунта Facebook, на которых Ольга себя опознать не смогла из-за наличия маски и темных очков на женщине. Кроме того, на фото не было ни отображения марша, ни признаков символики. После приговора Ольгу перевели в другую камеру, где она познакомилась с новыми женщинами.

— В ИВС и ЦИП первое время испытывала смешанные чувства: с одной стороны, я восхищена сестринством и поддержкой сокамерниц. Потому что женщины делились, чем только могли, разговаривали, заботились друг о друге. С другой стороны, хотелось плакать, и я плакала время от времени (это очень помогало) — от осознания, что здесь мучили и продолжают мучить людей. Чтобы справиться с ситуацией, эмоциями, я медитировала, это помогло принять неизбежное: я поняла, что в любом случае жизнь надсмотрщики мне не сломают и что надо искать силу в других, окружающих меня людях. А также делиться собственной силой, положительными эмоциями, знаниями. И это сработало! В конце концов, философам не привыкать сидеть в тюрьме, — шутит Ольга, — начиная с Сократа. Эта мысль меня тоже реально поддерживала.

Иллюстрации: Ольга Шпарага
Иллюстрации: Ольга Шпарага

После перевода в Жодино Ольга оказалась в одной камере с коллегами по фем-группе КС (женское крыло Координационного совета) Юлей Мицкевич и Светланой Гатальской. Женщины вместе решили провести лекции и мастер-классы для сокамерниц.

—  До обеда я читала лекции по философии, после обеда Юля устраивала дискуссии и воркшопы на феминистские и другие темы. Я начала с лекции о человеческом достоинстве, вторая лекция была о трех «мэтрах подозрения» (Маркс, Ницше, Фрейд), затем про микрофизику власти Мишеля Фуко (Фуко очень важен для понимания того, как работают практики власти, в том числе в тюрьме, и как им сопротивляться). Еще прочитала лекцию про экзистенциализм и рассказала, чем я занимаюсь в сфере неформального образования. Новая тема возникала в конце лекции.

Слушательницам курсов выписали и выдали под припев «Разбуры турмы муры» самодельные сертификаты. В камере как раз нашлись цветные карандаши и бумага для них, а еще Ольга начала делать зарисовки тюремных будней, так как раньше она занималась в изостудии.

— На одной из зарисовок видно, что в камере холодно, женщины сидят под одеялом, хотя днем это не разрешалось! Но потом в какой-то из дней включили отопление, и было так жарко, что джинсы начали прилипать к телу, у некоторых голова болела от жары.

— Что вам как философу дал этот опыт?

— Понимание важности гуманитарной культуры в трудных жизненных ситуациях. Она помогает справляться с давлением и стрессом среди отбывающих наказание. Первое время в заключении, в тяжелых бытовых условиях, без понимания, сколько сейчас времени (потому что это скрывают), без гаджетов очень легко упасть духом. Например, как-то девочки ходили и двигались днем по камере, и им стало так грустно, что они как настоящие зэки ходят по кругу. Я им говорю, движение по кругу — это же «Танец» Матисса! А решетка на стене — прямая отсылка к Розалинде Краусс, которая предлагает ее как образ перехода от модернистского искусства к современному. И вот белорусский художник Сергей Кирющенко нарисовал свою решетку на улице Октябрьской. Все сразу приободрились! То есть благодаря гуманитарной культуре можно смотреть на все иначе, менять установку восприятия и подниматься над ситуацией. Не отменяя, конечно, мысли, что это унижение, пытки и несправедливость.

Иллюстрации: Ольга Шпарага
Иллюстрации: Ольга Шпарага

Ольгу сейчас очень волнует коронавирусная нагрузка в камерах и оказание медицинской помощи. У девушек были маски, но посуды, что в ЦИП на Окрестина, что в Жодино не хватало, и женщинам часто выдавали одну чашку на двоих.

— Маски мы часто использовали, скорее, для сна, потому что дежурный свет на ночь не выключают и спать очень тяжело. По ночам часто приводят новых заключенных или к тебе в камеру, либо ты слышишь, как кого-то ведут по коридору и кричат, — вспоминает Ольга. — Маски в камере по назначению мы вообще не носили. Какой смысл, если воду, набранную из-под крана, пьешь из одной бутылки? После того как я вышла из тюрьмы, сделала тест на COVID-19, он оказался положительным. Симптомы заболевания у моих сокамерниц проявились тоже, затем тесты подтвердили COVID-19 у нас через одну. Еще мы слышали, что заболел мужчина. Его поместили в одиночную камеру рядом, но должного лечения ему не оказывали, в том числе потому что работники тюрьмы приходили к женщинам и спрашивали про лекарства, у них самих его просто не было.

Во время пребывания Ольги в тюрьме состоялся второй суд в Смолевичах.

— Туда ездил мой муж, ему дали штраф и сказали, что штраф дали и мне. Но когда я вышла из тюрьмы, меня уже ждало постановление суда, что меня еще раз осудили на 12 суток. Мы решили, что уедем из Минска в Вильнюс, потому что я пока не готова сидеть еще почти столько же, тем более — после угроз про уголовное дело. В Вильнюсе я собираюсь писать книгу для большого немецкого издательства про белорусскую революцию, буду участвовать в конференциях и стараться помогать женщинам, которые оказались в тяжелой ситуации в Беларуси, продолжаю работу в КС и в целом борьбу за нашу новую Беларусь.

— Задержания, происходившие в первые дни протестов, сопровождались беспрецедентным для современной Беларуси насилием. После силовики продолжают грубо задерживать демонстрантов и применять насилие. Откуда такое отношение?

— Люди — существа, склонные к эмпатии, но если институционально эту способность «глушить», не развивать, то со временем способность сопереживания может чуть ли не исчезнуть. Неспроста в демократических странах уделяют большое внимание развитию чувствительности к боли и страданию других людей, например через театральные практики, игры, знакомство с искусством. Причем занимаются развитием эмпатии с детского сада. Если один человек не чувствует и не понимает боли другого человека, то применять насилие для него приемлемо.

Почему так жестоко? Люди способны бесконечно падать в бездну жестокости и насилия, предела этому нет. Но в то же время перед лицом ужаса они способны сохранять невероятное чувство достоинства и выносить страдания. В целом насилие как форма отношения к людям — это не что-то новое для белорусской власти. Например, в октябре 2018 года Александр Лукашенко в военной форме, стоя где-то на полигоне, критиковал закон о противодействии домашнему насилию и рассказывал, что бить детей — нормально. После его слов законопроект развернули. В этот момент он очевидно демонстрировал связь домашнего насилия с дедовщиной в армии и насилием в обществе в целом. Поэтому согласиться на закон о противодействии домашнему насилию — вытянуть один из каркасных элементов, на которых держится «сильная» система государственной власти. Потому что следующий шаг для общества, где неприемлемо домашнее насилие, — разобраться, что дедовщина в армии — это тоже не норма, что насилие в школах, на предприятиях, заводах и так далее — недопустимо. А это потеря власти для тех, кто держится за нее сегодня синими пальцами.

Иллюстрации: Ольга Шпарага
Иллюстрации: Ольга Шпарага

— Иногда насилие над людьми в РУВД, ИВС и ЦИП на Окрестина сравнивают с Освенцимом. Насколько корректно такое сравнение?

— Такие сравнения надо делать очень осторожно. Ханна Арендт, философ и исследовательница Холокоста, писала, что нацистские лагеря — это бессмысленные фабрики по уничтожению людей. В нашей же ситуации у насилия цель есть — перевоспитать, запугать, показать, кто главный, у кого сила. Общее, пожалуй, это дегуманизация и лишение субъектности жертв. Отсюда представления о том, что протестующие — марионетки в руках кукловодов, крысы, отморозки, что они не самостоятельные и ими управляют другие. Ведь представить, что человек вышел и выразил отношение к происходящему по своей воле — равносильно признанию, что он не нуждается в опеке со стороны власти.

— Как поменялись представления о насилии в обществе и какие представления о насилии остались у власти?

— Власть и общество насилие понимают по-разному: власть безнадежно застряла в 1990-х, а общество ушло вперед. Для меня первым звоночком стал проект инициативы «Маршируй, детка!», которая запустила серию видеороликов о домашнем насилии в период COVID-19. Пригласили к участию мужчин, и многие откликнулись. Это стало для меня маркером, что домашнее насилие в обществе считается теперь не только проблемой женщин. Так и есть, но осознание этого мужчинами — новый уровень понимания проблемы.

Сегодня же мы видим, что общество не хочет мириться с теми представлениями о насилии, которые защищают силовики. В этом плане Беларусь включена в мировой контекст осмысления того, что считается допустимым или недопустимым насилием. Это важная часть общественного понимания универсальных прав человека, достоинства, борьбы за свои права, дискриминации и чувствительности к проявлениям насилия. И оно существует сегодня поверх национальных границ, и в том числе — в Беларуси.

— Одной из особенностей белорусского протеста стали женские акции. Почему?

— Белорусский протест можно назвать эмансипаторским. Феминистки многие годы говорили о том, что женщинам надо верить в свои силы, учиться распознавать политическое, экономическое, психологическое насилие и давать ему отпор. И феминистский лозунг «Нет — значит нет», который отрицает культуру насилия, построенную на принципе «кто сильный, тот и прав», мне кажется очень верным для нашего общества.

Думаю, «Еволюция», или, как еще назвал ее аналитик TUT.BY Сергей Чалый, «феминистическая революция», случилась потому, что Лукашенко не признал женщин активными субъектами. Власть не поверила, что женщина и женщины могут повести за собой, что женщины могут объединяться и предлагать новые стратегии борьбы. А общество признало женщин из объединенного штаба и поддержало женский протест. Возникла парадоксальная ситуация, помогающая поддерживать революцию: власть оказалась в ловушке собственной патриархальности.

Фото: Дмитрий Брушко, TUT.BY

— Образ «Евы» Хаима Сутина как символ протеста — не случаен?

— Думаю, что нет. В сфере культуры много женщин-кураторок и менеджерок, они первые обратили внимание на Еву как протестный символ. Надеюсь, что поддержка Евы придала силы Светлане Тихановской, потому что создавалось ощущение, что Ева воплотилась в женщинах из объединенного штаба. Мне нравится этот символ, потому что Ева изображена в сильной позиции, это не классический образ женщины под взглядом, она сложила руки как судья и пристально смотрит на зрителей. Ева сейчас — это мягкая сила, децентрализация, приоритет интересов общества перед личными амбициями, солидаризация и креативность. Женщины стали выражением интересов и стратегий сопротивления.

Кроме того, по тому, что наше общество приняло женщину в качестве протестной фигуры, можно судить, что оно не такое консервативное, как может показаться на первый взгляд. С другой стороны, сексизм в нашем обществе по-прежнему распространен, СМИ продолжают использовать язык, который выставляет женщин «слабым полом», никуда не делся разрыв в зарплатах. То есть впереди еще много работы, чтобы положение женщин в стране улучшилось, а также чтобы усилились их лидерские позиции.

— Какую роль коронакризис сыграл в происходящих событиях?

— В ситуации с коронавирусом власть сказала: белорусы, разбирайтесь сами, вируса никакого нет, а если и есть, то он не опасен. И люди разобрались. Стало понятно, что в сложной ситуации можно опираться на себя и на других людей, что есть воля к действию, что у белорусов есть способность решать свои проблемы и солидаризироваться. Благодаря этим действиям в какой-то момент произошло возвращение себе чувства собственного достоинства и осознание себя как активного субъекта, которому не нужна насильственная забота. Тем более в ситуации, когда в обмен государство дает плохо работающую медицинскую и образовательную системы и фактическое отсутствие правовой.

Поэтому, мне кажется, хорошо сработал посыл Виктора Бабарико и Марии Колесниковой о том, что все в руках самих белорусов, что они все могут сами, если объединятся. В тех сообществах, в которых я нахожусь (исследовательское, арт-сообщество, феминистическое, а теперь еще и пост-тюремное), есть большой отклик на эту идею. Главное не лидеры, а мы сами, наша солидарность, умение пользоваться технологическими средствами. Поэтому еще белорусский протест — это умный протест.

Люди готовы брать на себя ответственность и не хотят ассоциировать себя с лидерами, которые возвышаются над ними и говорят: «Всем слушать меня!». Уже сформировано представление о лидере как одном из нас. Это администратор, консультант, который подскажет или направит, а дальше «мы сами». Возможно, это ответ на долгие годы лишения субъектности и подавления, потребность ее вернуть через активные гражданские действия.

Фото: Дмитрий Брушко, TUT.BY

— Какую роль в протестах играют НГО, гражданские инициативы? Откуда идея у власти, что непременно есть кто-то, кто координирует протесты?

— За последние 10−15 лет происходили большие изменения в сфере гражданского общества. Возникла новая генерация НГО, которые занимались экологией, социальной повесткой, проблемами женщин или проблемами велосипедистов. Казалось, все они аполитичные, но политическое измерение в их деятельности было. Ведь когда велосипедисты борются за создание дорожек у себя в городе или женщины выступают против домашнего насилия, то они выходят в политическое поле, занимаются законами, взаимодействуют с властями и пытаются менять социальную реальность.

Но мы должны понимать, что не гражданские активисты руководят протестами, а само общество порождает решения и предлагает формы сопротивления. За прошедшие месяцы нам удалось решить, добиться очень многого, почти все низовые инициативы, которые зарождались в Сети, находили отклик и реализовывались с тем или иным результатом: люди пошли в наблюдатели, собирались и собираются на 100-тысячные митинги и марши, придумывали множество акций, отзывали депутатов, устраивали и устраивают дворовые активности и многое, многое другое. Постоянно появляются новые стратегии и формы сопротивления, изобретаются новые идеи и инструменты, и процесс не остановить. Нужно понимать, что тоталитарная система не вынесет постоянной активности граждан, потому что когда сопротивляются сотни тысяч людей — автозаки бессильны.

-25%
-10%
-10%
-10%
-25%
-21%
-30%
-25%
0071926