Психолог Александра Суворова в своем фейсбуке поделилась размышлениями на сложную тему инцеста и перевела статью психотерапевта Рича Сноудона, который объясняет, что стоит за событиями, которые навсегда травмируют ребенка, и как себя оправдывают насильники.

«Я работаю с темой инцеста. Тема настолько непростая, что о ней даже самим участникам и свидетелям хочется забыть, не знать, сморгнуть. Не только из-за стыда. С этим сложно очень обращаться. Дать этому место. Реальное. Ибо сама реальность в этом месте разрушается. Ибо реальное место и функция родителя иные. И не надо приводить примеры из животного мира. В моей системе координат у человека и животного есть существенные отличия.

Фото: pinterest.com

Невыносимость бытия

Каждый третий в моей практике клиент с незавершенным суицидом в прошлом — это человек, в детстве подвергшийся сексуальному насилию родителя или близкого родственника. Что характерно: около 30% насильников — родственники ребенка, чаще всего отчимы, братья, отцы, дяди, дедушки; около 60% «друзья семьи» или соседи, учителя; и лишь в 10% случаев это незнакомцы.

Зачастую этот опыт вытеснен психикой.

Но имеет место не только насилие. Не менее травмирующий опыт ребенок получает при добровольном участии в сексуальном акте с родителем/родителями.

Одно время я изучала тему проституции. Она бывает разной. Вполне приличной такой, незаметной «бытовой проституцией» между мужем и женой, высокооплачиваемой, с личными самолетами и миллионными подарками. А есть те, кто стоит на дороге в дождь, где очень опасно, грязно, где само явление выставлено на всеобщее обозрение без стыда. Меня это так шокировало. Почему так?

И я общалась с этими женщинами. Каждая вторая рассказывала о насилии отчимом или близкими людьми и о том, что она обращалась к маме, но мама «продавала» ее правду за бутылку, за цветной телевизор и нападала, мол, «сама виновата», «ты мой позор», «кого я вырастила», «ни стыда, ни совести». Говорила такое ребенку в 6 лет…

Нашла у себя статью Рича Сноудона на эту тему и хочу поделиться ею.

«Кто насилует собственных детей? Что это за мужчины? «Извращенцы… Психи… Монстры».

Это сказал один мужчина на улице, и до недавнего времени я бы сказал то же самое, до того, как я вызвался вести психотерапевтическую группу для таких мужчин. Я был готов к встрече с монстрами: с этим бы я справился. Но я был совершенно не подготовлен к тому, кем они оказались на самом деле.

Когда я впервые вошел в комнату для психотерапии, я не мог даже открыть рот, чтобы поздороваться. Я занял свое место в их круге и сел. Когда они начали говорить, то я невольно был поражен тем, что они все были обычными парнями, обыкновенными работающими мужчинами, ничем не примечательными гражданами. Они напоминали мне тех мужчин, среди которых я вырос.

Кадр из фильма «Красота по-американски» взят с сайта film.ru

У Боба была такая же манера шутить, как и у моего капитана скаутов; Питер казался таким же сдержанным и авторитетным, как и мой священник; Джордж был банкиром, членом пресвитерианской церкви и отличался такой же щепетильной вежливостью, как и мой отец; и наконец, хуже всех был Дейв, к которому я потеплел с самого начала — неожиданно он напомнил мне меня самого.

Я смотрел по очереди на каждого из них, изучал руки, которые сотворили такое, рты, которые сотворили такое, и больше всего на свете тем вечером мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из них ко мне прикоснулся. Я не хотел, чтобы мне что-то от них передалось, чтобы они сделали меня таким же, как они сами. Однако еще до конца того вечера они коснулись меня своей честностью и своим отрицанием, своим сожалением и своими самооправданиями, короче, своей обычностью.

В течение того года, когда я вел эту группу и проводил интервью с заключенными насильниками, я внимательно слушал, как мужчина за мужчиной пытались объяснить, защититься или простить себя. То, что они говорили, казалось мне возмутительным и в то же время тошнотворным и жалким. Однако все это было до боли знакомо.

Каждый вечер понедельника я сидел с этой группой, пытаясь понять, как выполнить эту работу и как что-то изменить, и меня продолжали преследовать трудные вопросы о том, что значит быть мужчиной. И вместе с этими вопросами приходила тоска, с которой я ничего не мог поделать.

Я считал себя «хорошим парнем», который «никогда бы не сделал ничего подобного». Я хотел, чтобы эти мужчины как можно сильнее отличались от меня. В то же самое время, когда я слышал, как они рассказывают о своем детстве и раннем подростковом возрасте, мне было все труднее и труднее отрицать, что у меня с ними много общего.

Мы росли, выучив одни и те же вещи о том, что значит быть мужчинами. Мы только практиковали их по-разному. Мы не просили учить нас этим вещам и никогда не хотели этого. Часто их навязывали нам, и зачастую мы, как могли, сопротивлялись этому. Однако обычно этого было недостаточно, и так или иначе, эти уроки маскулинности остались в нас.

Нас учили, что у нас есть привилегии по праву рождения, что наша природа — это агрессия, и мы учились брать, но не отдавать. Мы учились получать любовь и выражать ее главным образом с помощью секса. Мы ожидали, что мы женимся на женщине, которая будет ухаживать за нами, как наша мать, но будет подчиняться нам, как наша дочь. И нас научили, что женщины и дети принадлежат мужчинам и что ничто не мешает нам использовать их труд для нашей выгоды и использовать их тела для нашего удовольствия и злости.

Было страшно слушать то, что говорят насильники, а затем оглядываться на свою собственную жизнь. Я видел, как часто меня привлекала женщина, которая была одухотворенной, спонтанной, заботливой и сильной — но не более сильной, чем я.

Я искал ту, у которой будет масса замечательных качеств, но которая в то же время не будет ставить под вопрос мое определение наших отношений и не поставит под угрозу мой комфорт, говоря о своих личных потребностях. Которая может много предложить, но которой просто управлять, как щенком, для которого ты целый мир, или ребенком. Я должен был также признать, как тяжело продолжать желать женщину и наслаждаться отношениями с ней, если она обладает равной силой.

В течение недели между группами я пытался осмыслить мои встречи с этими мужчинами и себя самого, и в результате я обратился к тому, что, как я считал, будет безопасным научным исследованием этой темы. Я смог найти много информации, которая не принесла мне никакого утешения. Я узнал, что 95−99% насильников — мужчины, и мне пришлось признать, что инцест — это проблема гендера, мужская проблема, которую мы навязываем женщинам и детям.

Мне пришлось признать, что это вовсе не преступление, совершаемое «несколькими больными посторонними людьми», как я думал большую часть своей жизни. Когда я говорил с Люси Берлинер, экспертом по защите прав жертв в больнице Сиэтла, то она рассказала мне, что каждая четвертая девочка хотя бы раз будет изнасилована, пока не станет взрослой, а Дэвид Финклехор, автор книги «Дети — жертвы сексуальных преступлений», сказал мне, что то же самое относится к одному из одиннадцати мальчиков. Удивительно, но оба они считали, что это самые заниженные оценки. Оба они говорили, что в 75−80% случаев насильником был тот, кого ребенок знал и кому часто доверял.

Исследования вернули меня в то же самое место, где по вечерам проходила группа. Мне пришлось начать думать о миллионах мужчин, мужчин из самых разных социальных, экономических и профессиональных групп. Мне пришлось думать об обычных американских мужчинах.

Сказать, что насильники, совершающие инцест, — это «обычные мужчины», равносильно критическому взгляду на социализацию мужчин и открытию того, что же с ней не так. Однако это также и утверждение, которое мужчины используют в качестве оправдания.

Поскольку растет количество мужчин из среднего класса, которых задерживают как насильников, довольно часто можно услышать, как полицейские, адвокаты, судьи и психотерапевты говорят: «Большинство этих мужчин не преступники. Они ранее не совершали преступлений. Они — хорошие люди, которые просто допустили ошибку».

Как только они называют мужчину «хорошим», его насилие перестает быть преступлением.

Психотерапевты часто сообщают, что насильники, совершающие инцест, не опасны, что их действия — это лишь «искаженная любовь» или «неправильно направленные чувства». Я внимательно слушал эти описания и не знал, что о них и думать, пока однажды вечером в группе не обнаружил, что достаточно немного поскрести их поверхность, чтобы открыть правду. Я начал обсуждать вопрос судебных запретов, и тут внезапно увидел напряжение мышц, скрежет зубов и сжатые кулаки, весь вид этих мужчин говорил, что всем им маскулинности более чем хватает.

Я, взрослый мужчина, сидел посреди этой озлобленной группы, и мне было страшно. Внутри меня все замерло. Я перестал слышать эхо голосов вокруг меня. Единственное, о чем я мог думать, так это ребенок, который оставался наедине с таким мужчиной.

Какой же ужас он должен был испытывать. Эта бездонная ярость, которую он должен был чувствовать, даже если мужчина использовал детское тело вежливо, нежно говоря комплименты. Даже если он говорил о своих потребностях, как попрошайка, ребенок был вынужден повиноваться, или же его ждала ярость. Я мог думать только о ребенке, которому пришлось переживать изнасилование в одиночестве и которому, в отличие от меня, было некуда бежать. У ребенка не было собственного дома, куда он отправится в десять вечера после завершения группы.

Насильники, совершающие инцест, — это просто мужчины, у которых была власть, чтобы взять то, что им хочется, и которые ею воспользовались. Они мужчины, которые слишком сильно похожи на других мужчин. И они тоже используют этот факт как оправдание, в надежде, что это поможет им отделаться небольшим сроком в суде.

Встречаются насильники, которым достает смелости самим сдаться, и бывают такие, которые рассказывают всю правду во время ареста, стараются измениться, даже если это очень больно. Работа с ними очень эффективна, но они встречаются редко.

С самого начала и до конца большинство насильников отрицают то, что они сделали.

Дэн: «Да я ничего не сделал. Меня подставили. Чего это из-за такой мелочи раздули не пойми что, я просто ее поцеловал, а они твердят, будто я ее изнасиловал. Разве отцу не положено целовать свою дочь?».

Йэль: «Не совершал я никакого инцеста, а каждый, кто это говорит, пусть лучше выйдет со мной один на один и решит это дело по-мужски».

Под давлением некоторые из них согласятся, что, возможно, такая мелочь, как инцест, случилась у них раз или два. Однако они горячо отрицают, что несут за случившееся хоть какую-то ответственность, вместо этого они утверждают, что это они — настоящие жертвы. Хитроумные сказки, которые они изобретают, чтобы поддержать это заявление, куда более сильны, разрушительны и опасны, чем даже самое упрямое отрицание.

Исходя из теории, что лучшая защита — это нападение, они пытаются смягчить наши сердца, рассказывая нам, что они невинные жертвы провоцирующего ребенка или плохой матери. Мужчины считают, что если они представят кого-то другого в качестве монстра, то останутся хорошими парнями. Те сказки, которые они рассказывают, представляют пугающую версию семьи — Лолита, Злая Ведьма и Санта-Клаус.

Лолита: ребенок как соблазнитель

Лолита — это первое из описаний, которое каждый из них дает своей дочери. Сценарий обычно один и тот же, хотя каждый мужчина добавляет к нему личные подробности.

Джек: «Она вечно разгуливала полуголая, крутила задом, так что мне пришлось с этим что-то сделать».

Захари: «Она типичная маленькая Брук Шилдс, так она одевается. Маленькие девочки сейчас растут очень быстро. Они совсем как женщины. Они все этого хотят».

Томас: «Она все приходила ко мне, клала на меня свои руки, садилась на колени. Она все хотела, чтобы я был с ней ласковым. Одно привело к другому. Она говорила «нет», когда доходило до секса, но я ей не верил. Почему тогда она хотела всего остального?».

Френк: «Моя дочь — дьявол. И это не метафора. Я имею в виду именно это».

Фото: theworldnews.net

Эти мужчины работают быстрее телевизионных сценаристов и лучше профессиональных порнографов, когда они сочиняют строчку за строчкой об опасных желаниях маленьких девочек и о том, как мужчины постоянно попадают из-за них в беду. Они не просто представляют девочек объектами для секса, но агрессорами, «демоническими нимфетками». Они определяют не только тело ребенка, но и его душу.

Флоренс Раш в книге «Самый страшный секрет» — показательной истории сексуального насилия над ребенком — показывает, как глубоко укоренилась эта ненависть к девочкам. Она поясняет, как Зигмунд Фрейд основывал свою теорию и практику на Лолите — на лжи, которую он помог укрепить и которой придал вес.

В своем эссе «Женственность» он писал: «…Почти все мои женщины-пациентки говорили мне, что их соблазнил их отец».

Однако он не может поверить, что в цивилизованной Вене так много мужчин, которые подвергают своих дочерей сексуальному насилию. Так что вместо этого он решает, что эти женщины, доверившие ему свои самые болезненные секреты, лгут. Однако и это еще не все. Он заявил, что если девочка сообщает об изнасиловании, то она просто открывает свои глубинные сексуальные фантазии, выражает их настоящую природу, и это означает, что они хотят быть «соблазненными». Ленни и Хэнк выразили ту же мысль другими словами: «Она сама напрашивалась».

В нашей культуре это представление настолько распространено и так сильно укоренилось, что неудивительно, что его воспринимают даже девочки, которые начинают винить самих себя в изнасиловании. Неудивительно, что многие из них действительно считают себя Лолитами.

Карлос, приговоренный к трем годам в Атаскадеро, больнице максимально строгого режима для сексуальных преступников, говорит правду о Лолите всем, кто только будет слушать: «Конечно, она соблазняла меня, но это только потому, что я соблазнял ее на соблазнение меня… Я же взрослый. Я несу ответственность».

Карлос один раз выступил на шоу Донахью и встретился с Кэти Брейди, пострадавшей от инцеста, которая написала книгу «Дни отца», в которой она рассказывает историю своей жизни. Он сорвался и рыдал навзрыд во время программы. Впервые в жизни он прислушался к своему сердцу, а не к своим защитным механизмам, и только тогда он понял, на какой ужас он обрек свою дочь. Это была правда, рассказанная с точки зрения ребенка и женщины, которая начала психотерапию.

Злая Ведьма: порочная мать

Второе заблуждение, которое используют насильники, — это Злая Ведьма, на которой, по их утверждению, женился каждый из них. Даже если мать жертвы имеет инвалидность из-за болезни, травмы или потому что она подвергалась такому же насилию, как и ребенок, и слишком хорошо усвоила уроки подчинения и отчаяния. Несмотря ни на что насильники называют ее «плохой матерью» или «молчаливым соучастником» — понятия, которые изобретены психотерапевтами и которые подразумевают тайную враждебность.

Насильники доводят эту тему до логического конца, рассказывая сказку, которая точно повторяет Ганзеля и Гретель: добродетельный, искренний отец сдается из-за постоянного давления контролирующей жены и делает со своими детьми что-то ужасное.

Ульрих описывает это следующим образом: «Моя жена вечно ворчала на меня и стервозничала. Она не давала мне секса. Однако моя дочь смотрела на меня с открытым ртом. Она помогала мне почувствовать себя мужчиной. Так что я начал ходить к ней за всем».

Эван говорит: «Моя жена вечно давила на меня, заставляла все больше и больше времени проводить с детьми. Тем временем она все время готовила, прибиралась и жаловалась, как она устала. Она не уделяла никакого внимания мне или детям. Так что я начал с ними баловаться, и с моей дочерью это было развращение».

«Моя жена заставила меня это сделать, это ее вина», — таково явное или скрытое послание насильников. Это оправдание очень заразно. Как только один мужчина в группе цепляется за него, оно распространяется как эпидемия. В то же время однажды вечером, когда я напомнил Квентину, что он не может пропустить ни одной сессии, если это не экстренная ситуация, он закричал на меня: «Не смей говорить мне, что делать. Никто не может заставить меня сделать то, что я не хочу».

Он не мог бы выразить свою мысль более ясно. Ни женщина, ни ребенок не может заставить мужчину совершить сексуальное насилие.

Когда насильники описывают подробные планы, которые они создавали, чтобы сохранить свое насилие в секрете, то они доказывают: всю ответственность несли именно они, особенно те из них, которые признают, что они не останавливались ни перед чем, чтобы добиться от ребенка покорности и молчания.

«Если расскажешь кому-нибудь, то я тебя убью». Или: «Если расскажешь своей матери, то я убью ее».

Фото: pinterest.com

В то же время мужчины обычно считают, что это матери должны спасать семью от любых проблем, в том числе от инцеста, что они должны защищать дочь от отца, а также защищать отца от самого себя. В результате и насильники, и психотерапевты очень часто начинают во всем винить мать. Если мать знает, но не говорит из страха, что ей никто не поверит, или потому что она боится отправить единственного кормильца семьи в тюрьму, то ее винят в том, что она не защищает ребенка.

Если она ничего не знает и потому не может рассказать (а это верно в большинстве случаев), то ее винят в том, что она ни о чем не знала, как будто она не имеет права выпускать дочь из поля зрения, даже если речь идет о ее собственном доме.

Наконец если она узнает правду и рассказывает, то ее винят в том, что она разрушила семью. Как будто она должна все исправить единолично, как будто она способна исцелить мужа за один вечер самостоятельно, того самого мужчину, с которым несколько лет упорно бьются профессиональные психотерапевты.

Снова и снова, когда я говорю людям о том консультировании, которым я занимаюсь, они выражают отвращение к тому, что сделали эти мужчины, но при этом злятся на матерей. Такое чувство, что от мужчины нельзя было ожидать большего, но если мать не смогла защитить ребенка, неважно по какой причине, то ее «нельзя простить».

Неудивительно, что самая распространенная эмоция таких матерей — всепоглощающее чувство вины. Неудивительно, что многие действительно считают себя Злыми Ведьмами.

Сандра Батлер, которая написала очень доступную и крайне полезную книгу «Заговор молчания. Травма инцеста», отвечает на эту трусливую ложь очень просто: «Семьи не подвергают детей сексуальному насилию. Это делают мужчины».

Санта-Клаус: щедрый отец

Третье заблуждение, которое применяют насильники, — это Санта-Клаус, которым они притворяются. Это мужчина, который дарит детям подарки, дает им все «что они хотят, когда они попросят». Они говорят про себя как про отца из сериала «Папа знает лучше».

Стэнли: «Не сказать, чтобы я кому-нибудь причинял вред. Я давал ей ту любовь, в которой, как мне казалось, она нуждается».

Ян: «Я пытался научить ее сексу. Я не хотел, чтобы она научилась этому от какого-нибудь грязного мальчишки из трущоб. Я хотел, чтобы у нее это было с кем-то нежным и заботливым».

Глен совершал развратные действия со своими тремя детьми. Он говорит, что он так реагировал на их боль:

— Я любил их, но они не были счастливыми детьми. Я хотел им помочь. Вы не думайте, что я пидор или педофил. Я просто не знал, как иначе показать ему свою любовь.

— Почему вы не подвергали насилию старшего сына?

— Он был совсем другим человеком. Он был успешным и независимым. Он не нуждался во мне так сильно.

Эрик, который считает самого себя поэтом и «мыслящим, мягким и заботливым» человеком, сказал мне: «Моей падчерице было 14 лет, и она не так уж хорошо справлялась. Оценки у нее были нормальные, но у нее не было друзей, так что она была в депрессии и очень одинокой. Ее мать работала в ночную смену в больнице, так что ее не было рядом, чтобы помочь. Однажды ночью я проснулся и услышал, как Лора плачет рядом с нагревателем, так что я пошел туда, обнял ее, держал ее, говорил с ней. Прежде чем пойти в кровать, она сказала: «Папа, ты будешь обнимать меня каждый раз, когда я захочу пообниматься?». Я сказал: «Ладно». Потом мы становились все ближе и ближе, и дело дошло до секса». Он продолжал также «утешать» падчерицу, после чего она начала думать о самоубийстве и «нуждалась в моих объятиях еще больше, чем раньше».

Кадр из фильма «Лолита» взят с сайта film.ru

Некоторые мужчины приподнимают маску Санта-Клауса и обнаруживают реальную картину инцеста с ужасающей, но честной самоуверенностью. Алан: «Тело моего ребенка такое же мое, как и ее собственное». Майк: «Я выбираю детей, потому что с ними безопаснее, вот и все. Они тебе не будут перечить, как женщина». Род: «Она моя девочка, так что это дает мне право делать с ней все, что я захочу. Так что не суйте свой нос не в свое дело; моя семья — это мои дела».

Эти отцы признают, что они могли делать то, что они сделали, только потому, что заставляли своих детей подчиняться и могли приказать им молчать. Они не использовали ничего помимо той власти, которая есть у любого обычного отца.

В то же время именно эту власть отрицает большинство мужчин, когда их ловят и осуждают. Когда им предъявляют обвинения, то они внезапно начинают описывать себя как не способных ничего контролировать, включая свои собственные действия.

Ксавьер: «Я не знал, что я делаю. Не понимаю, как это со мной случилось».

Уолт: «Она просила меня об этом, я просто делал то, что она говорит. Я не мог сказать ей «нет».

Оуэн: «Я влюбился в свою дочь. Я имею в виду, действительно влюбился в нее. Я не мог остановить себя».

Они утверждают, что стали беспомощными жертвами манипуляций Лолиты. Как только она их завела, они оказались в ее власти и не могут больше нести ответственность. Когда мужчина рассуждает таким образом, то не имеет значения, что его дочь говорит или не говорит, делает или не делает; ей достаточно быть девочкой с телом девочки, и она уже становится коварной соблазнительницей.

Она — «естественное искушение» для его «естественных импульсов», что делает мужчину абсолютно беспомощным. Так что нельзя ожидать, что он сможет сопротивляться. Он считает себя настоящим героем, если он не поддался соблазну, и просто обычным парнем, если он «сдался».

Пока эти мужчины отрицают свою собственную власть и ту власть, которая есть у мужчин как у группы, пока они отрицают ответственность мужчин, ничего не изменится. Они отрицают, что могли бы реагировать на стресс иначе, не совершая насилия: «Мой босс все время критиковал меня. Моего сына задержала полиция за угон машин. Моя жена начала избегать меня. Я пытался справиться со всем этим самостоятельно. Никто обо мне не заботился. И тут рядом оказалась моя дочь».

Они отрицают, что могли измениться, несмотря на свою социализацию: «Мое воспитание заставило меня это сделать. Я раб своего воспитания». Или: «Я болен… Я зло… У меня полный кавардак в жизни… Я ничего не могу с этим поделать, так что мне ничего не надо с этим делать, оставьте меня в покое».

Они отрицают, что отцы могут научиться заботиться о детях, вместо того, чтобы требовать этого от них, в том числе заставлять своих дочерей обслуживать их: «Я думал, что дети должны как по волшебству исцелить все мои душевные раны. Поцеловать меня, чтобы все стало лучше».

Мужчины в моей группе снова и снова говорили мне, что они устали считать себя преступниками и все время говорить о насилии. Они говорили, что просто хотели бы, чтобы их семьи снова жили вместе, «как и остальные семьи», и вернуться к роли «нормальных отцов, как и другие мужчины». Если бы это было так просто.

Норм сказал мне:

— Первый шаг в том, чтобы сказать: «Да, я это сделал. У меня проблема». Но это только первый шаг. Второй шаг в том, чтобы начать разрывать себя на части и строить заново.

— Как сильно нужно разрывать себя?

— Полностью. Это нужно сделать до самого основания. В каждой щели и отверстии что-то спрятано — и это нужно достать на свет. Все до самых мелочей. Ничего нельзя оставить внутри. Нельзя сказать: «Ну это моя сексуальная часть, мне нужно работать только с этим». Ничего не выйдет. Всего человека надо подрать на мелкие кусочки и собрать по кусочкам заново. У меня оказалась внутри огромная яма. Эта пустота раньше была заполнена чем-то, что мне нравилось. Но мне нравится то, что я кладу туда сейчас. Я нахожу что-то свежее, чтобы положить туда.

Ламонд объясняет, когда мы сидим у его окна и смотрим сквозь решетку: «Мы все знали, что то, что мы делаем, — плохо, но у нас были сказки, которые мы рассказывали сами себе, так что мы продолжали это делать».

Лолита, Злая Ведьма и Санта-Клаус — вот эти сказки. Но это не те сказки, которые мужчины читают своим дочерям и сыновьям на ночь, чтобы помочь им заснуть. Они заставили своих детей прожить эти истории в реальной жизни. И это истории бесконечного ужаса.

Когда мы были мальчиками, у нас не было власти, чтобы прекратить ложь и насилие, но теперь мы стали мужчинами, и у нас есть эта власть. У нас есть власть говорить правду. У нас есть власть перестать быть «обычными парнями» и стать кое-кем получше — мужчинами, рядом с которыми дети и женщины находятся в безопасности».

-20%
-10%
-20%
-30%
-20%
-20%
-10%
-10%
-20%
-20%