banner-upd
Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Моя жизнь


C каждым годом тех, кто пережил войну и мог бы о ней рассказать, остаётся всё меньше: ведь даже тем, кому в День Победы было 18 лет, сейчас 90. Поэтому роль детей, внуков, правнуков, которые сохранили память своих дедушек и бабушек, сложно переоценить. Мы продолжаем публиковать истории, которые прислали в редакцию внуки и внучки наших героических женщин, чтобы в грохоте парадов, посвященных Дню Победы, услышать голоса свидетельниц Великой Отечественной войны.

«Два, наверно, сердца у меня…»

Мария и Валентина Коноваловы не сестры друг другу, но их породнил близкий для обеих человек. Брат Марии, Иван, женился на Валентине — пронес образ девочки в белой льняной сорочке через всю войну… Сама же Маша замуж не вышла. Почему? Об этом расскажет она сама.

Война, как бы страшно это ни было, тоже сделала Машу и Валю ближе друг другу. Ведь по сей день они, не сговариваясь, говорят о ней одними и теми же словами: «Ой беда-беда была. Горе, страх! Доченька, хоть бы войны не было!». И плачут…

Валя

Валентина в молодости

— Меня Валей звать, — представляется 95-летняя Валентина Коновалова и протягивает дрожащую руку для рукопожатия. — Мне 21 год был, когда война пачалася. Так и маладосць моя за войну прайшла. Как узнала про войну? Так станцию нашу на второй день войны разбомбили — так и узнала… Мы в деревне Муравилье жили — два километра от станции. Ой, страх был! Небо чёрное было… Неба было не бачна.

Потом немцы пришли… Наши отступали — палили по немцам почем зря… Все дома наши погорели. Мужиков нет в поселке, так мы, бабы, воду в ведрах с колодца таскали, на коромысле, чтоб тушить дома наши. А тут и немцы! Помню, я в пиджаке была бацькавам, а жарища от пожара, пот льется. Так немец подходит ко мне и говорит: «Скидай пиджак, зимой пиджак „гут“ будзе». А я думаю: не, немец, и ещё больш в пиджак той кутаюсь. Немец посмеялся, а ведро забрал у меня. Давай коня поить и сам мыться. Трусы снял — моет себе там… Страх, девочки, милые!

Что делать? Кидать ведро ци што? Как пожар тушить? Ой! Нашла в деревне мужика последнего, глухого Мишку — его на фронт не взяли — кричу в ухо: «Мишка, забери ведро у немца! Я боюсь да яго подходить!». А Мишка что? Пошел кричать — глухи жа: «Отдай ведро! Это её ведро!». Дык что думаешь? Аддаў! Так мы и дом потушили.

Что я в войну делала? Вагоны меня грузить заставили, траншеи рыть… На траншеи на семь дзён загоняли — пока солнце стоит, надо было два-три метра выкопать. И мы, бабы, кирками копали. Бо, што з мужчин? Мужчины только камандуюць заўсёды. Дык то что… Рядом деревня была, соседняя — там партизаны подорвали железную дорогу. Так, а рельсы кто цягаў пасля гэтага? Кого рельсы цягаць заставили? Да, баб! Бабы и цягалі…

…Свои много беды делали, полицаи. Привезли они соль в деревню — мамка купила на все деньги 5 кило соли той. Попрятала её! А ночью к нам люди пришли — те, что соль продали, и кричат: «Дзе соль схавала?». И давай мамку бить. Мы с сестрой под кровать попрятались. А я ж бачу з-пад кровати, как мамкины ноги дёргаются, чую, как кричит она. Говорю сестре: «Анька, был бы у меня наган, я б не ждала, я б их постреляла». Коленки маме моей переломали тогда… (Плачет.)

Немцы у нас тоже всё позабирали: корову взяли, телё — взяли, двух кабанов — взяли… Всё взяли. Шубки, что с овец делали, и те взяли.

Голод, холод… А нас 9 детей у мамки! Самый младший, Ванечка, в 44-м родился — папа прыезжаў… Дык мамка как Ваню родила? В песок! Она работала, а он… Ну, выпал. Ничего, живой остался! Песок стряхнули с него — и всё.

А другой братик, 9 гадкоў ему было, ручки подорвал на снаряде в тот же год… Нашел снаряд — и оторвало ему ручки обе аж до самого локтя. Я сидела всё в больнице ля яго… Плакала. Так медсестра стала ручки ему зашивать, говорит мне: «Держи, держи культяпки эти». А они ж дергаются! Я так и упала, в глазах темно стало. Медсестра кричит: «Мне кого спасать — его или тебя?». Выходила я его… Кожны дзень красные ягоды збiрала. Медсестра так сказала: красные ягоды найдите — от их кровь в нем будет прибавляться. Так и откармливали земляникой. Братик живой остался, вырос, жену нашел, трое деток они родили… Уже помер, правда. А я всё живу.

И муж мой уже помер. А поженились мы пасля войны. Бой был на Днепре, когда всех убило, а он живой остался. Говорил мне: «Кровь, усе мёртвыя, ні хаты, ні дрэва — усё пагарэла, ничога живога. Только я. Я азiрнуўся, а пасля к небу глаза поднял и кричу: «Так бей жа и мяне!»… Але ж живой вернулся Ваня, хоть раненый, пасля тифа… Про него на деревне говорили — «в сорочке родился». И сразу да мяне свататься пришел. Ведь он когда служить уходил, решил так. Помню, выбежала я тогда по утру во двор — мама позвала — в сорочке белой, льняной… А Ваня с другом служить шли. И Ваня другу тому говорит: «Смотри, как отвоюем и вернемся — невеста мне будет». Я так и обмерла вся, в сорочке своей, говорю: «Цi ты дурны, цi што?!»… А ведь и ажаніліся…

Ой, ой, ой… Чаму я всё живу и всё помню? Все мои подружки поумирали, все сестрички… Как приснится война — так и плачу. Молюсь: «Божа, хоць бы не было гэтага страху больш». Как у меня сердце не разарвалася яшчэ? Два, наверно, сердца у меня.

Маша

— Сейчас мне ужо 91, а когда война началась — 17 лет было. Меня сразу угнали в Германию, в 41-м ещё… Всех девочек 25-го года рождения угнали. Свои-то полицаи и сдали нас немцам: а те на машины покидали — да и повезли.

Привезли нас в немецкий город Мэнгаем (город Мангейм. — Прим. редакции), гэта далёка-далёка ад дома… За Берлином.

Чудом сохранившееся фото девочек, которые попали в лагерь. Мария — седьмая в верхнем ряду

Выгрузили нас всех там, поставили в строй и ходил-выбирал главный их, кого он себе заберет. Ходил-выбирал долго… Смотрел на нас. Ой, ой, как страшно было! Доченька, мы стояли-плакали, не видели ничего перед собой.

Мы с девочками с одной деревни жались друг к другу, как тыя варобушки. Дык усё роўна параскидали нас! Половину забрали куда-то, а нас четырех в лагерь отправили… Сначала в бункер нейки халодны кинули — там и татарки были, и польки, и эстонки, и украинки… Украиночки потом сгорели, когда лагерь освобожали. Так и лежали косткi их, абугленыя, ой…

А тогда, как привезли нас только, отправили работать на завод. Снаряды заставляли рабiць. Усё руками. Тягала гэтыя снаряды на пяты этаж по лестницам. Снаряды ржавыя, руки — голыя. У меня потом не руки, а мясо живое было…

Но, знаешь, на работе ещё туды-сюды. Хотя и работали день и ночь, без выходных. Конечно, гоняли, кричали, усяго было…

Но у лагере было хуже. У нас очень, очень злой комендант был. «Кимба» мы его звали. Такi злюшчы быў, такi плахi! Как он нас плёткай бил, как бил!..

Если что ему не понравится — сразу плёткой. И вот ещё что делал: принесет одеяло рваное — а нам и дали такiя — и кричит, мол, это вы одеяла все порвали… Выстроит во дворе голыми в строй — и из шланга ледяной водой обливал… По три раза. И смеялся, смешно ему… Ой, не дай Бог, не дай Бог! Но выжили ж?
Правда, не все, одна з нас, четырех подружек, померла. Не сдюжила…

Что с нами не делали только! Лекарства на нас пробовали, кололи нам что-то… Мне — в самую грудь, больно было. Зачем? Разве спросишь… Молчала, боялась. Не скажу, чтоб со мной от того нешта дрэннае было, но я всю жизнь боялась. И замуж идти боялась — кто его знает, что со мной после тех уколов… Вдруг и дитё не рожу? Вся деревня говорить будзе…

Или ещё: по ночам приходили — и девочек забирали… Куда, навошта? Лежали, плакали тихо со страху… Вдруг будешь громко плакать — и тебя заберут.

И не убегчы было… Колючая проволока. Одна девочка, полячка, сбегла — да словили её быстро. Полячка была такая, с толстой и длинной косой. Срезали косу и били, били… А она по косе плакала — девочка…

И ещё одна девочка наша бежать хотела, Валечка с Ленинграда. Красивая такая, боевая! Её солдат-француз полюбил — с ним и бежать решила… Тоже словили. Знаешь, что сделали? На трое суток в подвал кинули. А в подвал тот воды налили — так, что ей до груди было… Так она три дня в той воде и стояла холодной. Ни сесть, ни лечь…

Но живая осталась! И, знаешь, француз тот забрал её после войны! Не кiнуў! (Улыбается.)

…Освободили нас в 43-м. Американцы освободили, да! Как бомбили, как бомбили! Немцы нас перестрелять хотели, но цi времени не хватило, ці што? Дык запер нас Кимба в амбаре на засов. Согнал и закрыл — двери железные. А мы ж слышим, бомбы вокруг взрываются, кричим… Ведь калi какая в наш амбар попадет — так всем конец будет.

И вот та Валя, что француза любила, говорит: «Девки, давайте двери ломать!». Во боевая! Нас 30 девочек было — и мы сломали двери железные! Так бежать хотели…

Ну вырвались. Так куда бежать дальше? Одеялами головы накрывали — так те загорались над нами, кидали их на дорогу прямо… Всё горело.

А потом видим, едут солдаты на машинах, американцы… Мы попрятались, а Валя кричит: «А я пойду! Скажу, что я русская!». И выбежала перед машинами! Так и спасли нас — еды дали, одежды какой… А потом домой отправили.

Ехали долго, долго… И поезд чего-то не становился каля маёй станции. Едет и едет себе… Станцию мою проезжает! Я думаю: «Ой божа, завязе яшчэ куды! А я ж так домой хочу, да бацькi, да мамы!».

И спрыгнула с поезда того. Вперед прыгала — чтоб под колеса не попасть. И ничего! Но обидно было, что поезд проехал мало зусiм — и стал. Это я раньше прыгнула, чем надо было.

Месяц потом в больнице лежала, слегла…

Бацька, мама дождались меня, плакали, абдымалi. Папа праз год помер, как я приехала, мама — праз пять лет. Осталась я одна…

Все мои девочки, что в Германии были, все померли… Все. А я живу, живу, живу… Ой, не дай Бог столько горя пережить — и жить.

Записала Полина Кузьмицкая

«Если убьют, то всех сразу. И не будем мучиться»

Людмила Алексеевна родилась на Крещение в 1937 году в Ленинграде. О войне она говорит твердым и хорошо поставленным голосом. Правда, краснеют глаза. Ей было 4, когда началась война. Конечно, в том возрасте она не понимала, что происходит. Но чувствовалось, что мир, в котором были любящие родители, цветущие сады Ленинграда и конфеты на день рождения, прежним не будет.

Удивительно, насколько Людмила Алексеевна в 80 полна энергии, оптимизма и жизни. В перерыве между дачей, завивкой (скоро ехать в санаторий!) и домашними делами бабушка вспоминает детство.

— Папа преподавал в кораблестроительном институте, мама занималась домом и семьей. С нами жила бабушка, дедушка уже умер. Он участвовал в революции и работал на кораблестроительном заводе. В 1939 году родился мой брат Гена.

Жить мне было хорошо: нас с братом очень любили. Мы жили на Васильевском острове, там было очень красиво. Зеленые аллеи, сады… На лето всегда уезжали в пригороды Ленинграда на дачу. Росли с братом в коммунальной квартире, нас было три семьи. Жили дружно. С нами, детьми, всегда кто-то был из старших. До сих пор мы с братом общаемся с двумя мальчишками, с которыми росли и пережили блокаду. Третья семья в нашей коммуналке — мама с дочкой — ушли на фронт и погибли.

Соседка по коммуналке

— Мне было 4 года, когда началась война. Отец остался преподавать в Ленинграде: на фронт преподавателей не брали, институт продолжал работать. Мы были маленькими и не поняли, что произошло. Помню, как на крыши сбрасывали зажигалки. Мама лазила тушить их, чтобы не сгорел дом. Когда взрослые уходили, нас, четверых детей, сажали на кровать и приказывали не вставать с места и не подходить к окнам. Конечно, мы не слушались — бегали по комнате и подходили к окнам. Прижавшись к стеклу, смотрели, как в соседний дом попала бомба. Осколок задел щеку одного из мальчишек, шрам остался на всю жизнь. Было страшно, но очень страшно не было. Когда что-то взрывалось, мальчишки говорили: «Ух, как здорово!».

— Хорошо помню разговоры взрослых, когда взорвали Бадаевские продовольственные склады в первые дни войны. Это был приговор: продуктов для Ленинграда больше не было.

Отцу как преподавателю давали усиленный паек. Кроме продуктов были сигареты, которые отец менял. Убили его, как потом выяснилось, с целью грабежа. Когда он шел менять те самые сигареты. Этих людей потом нашли и судили. Что сказать, это был голод…

— После смерти отца мама охраняла склады. Стрелять она не умела, но стояла в тулупе с винтовкой. Склады охраняли женщины. Еще каждую ночь мама и наша соседка дежурили на крыше: тушили зажигалки, чтобы сохранить дом.

Мама Людмилы

Позже маму устроили в столовую кораблестроительного института. Она кормила нас с братом, нашу соседку и ее двоих сыновей. В столовой маме давали еду, но только на нее одну. Мама съедала жидкую водичку в супе, а крупу приносила домой. Ее разводили в воде и так питались.

Воды не было, за водой на Неву ходили женщины. Не было дров, топили мебелью. Сожгли все деревянное. Муж нашей соседки был на Ленинградском фронте и привозил нам мыло, иногда — тушенку. Делили на всех. Так и выжили.

— Брату было 2 года. Мама сажала его на кровать, уходила на работу, а он все повторял: «Мама сейчас придет, кушать будем». Мы доводили его до слез, говорили, что все съели и кушать больше не будем. Хорошо помню его фразу: «Очень-преочень кушать хочу».

— За все время блокады мы ни разу не спускались в бомбоубежище. Мы с мамой, соседкой и ее мальчишками садились в одной комнате, обнимались и так пережидали бомбежки. Мама говорила: «Если убьют, то всех сразу и не будем мучиться». За блокаду мы в город не выходили ни разу.

— Хорошо помню, как в конце войны, за два месяца до снятия блокады, нас вывозили в Башкирию по озеру на пароходе. У меня был зонтик. Не знаю, зачем он мне был нужен. По дороге зонтик улетел, и я очень плакала.

В Башкирии мама устроилась на работу, а мы, дети, вместе гуляли в саду. Помню, как на восток шли эшелоны с немцами. Мы забирались на забор, кричали и бросали что попало вслед уходящим поездам. Немцы смотрели через решетчатые окна, а взрослые запрещали нам кричать и бросаться камнями.

В Башкирию мы приехали осенью, когда дети шли в школу. Мне тоже хотелось учиться, и я сама со всеми детьми пошла на занятия. Меня выловили и привели домой! Больше в школу в Башкирии я не ходила.

Мама Людмилы справа

— В Башкирии мы пробыли недолго, но в Ленинград не вернулись. Поехали в Полоцк, где жила моя вторая бабушка. В Полоцке я и пошла в школу. Вернуться в Ленинград мама не захотела, там был голод. Что осталось из Ленинграда… Швейная машинка. Мама всю жизнь шила, и это после войны нас спасло. Папа купил маме Zinger, нашу кормилицу, еще до 41-го. Машинка пережила блокаду, поехала с нами в Башкирию, потом — в Полоцк. Теперь она стоит у меня дома.

— В Ленинград я поехала сама — учиться в топографическом техникуме. Мы в детстве боготворили нашего соседа-геолога, отца тех двух мальчишек. Он был какой-то особенный. Когда возвращался из экспедиции, в квартире начинался постоянный праздник.

В студенческие годы в Ленинграде жили мы весело и легко. Город был родным. Все чем-то были заняты. Сейчас людей на хоккей и футбол сгоняют на стадионы, а нас не надо было принуждать. Мы сами всюду ходили, на катке могли сутками пропадать.

Да, была у нас уверенность в будущем, мы знали, что все с нами будет хорошо. Этого молодежи сейчас очень не хватает.

Записала Кристина Рыбик

«Все время хотелось есть, но и пользу хотелось приносить»

 — Я родилась в 1922 году в городе Орше Витебской области, мне 95 лет. Я живу с сыном, он за мной смотрит. Домой вас не пущу. У меня ремонт. Давайте в школе поговорим, — начинает свой рассказ Валентина Гавриловна.

— Я родилась в Орше, но родители переехали в деревню, потому что отец был организатором и председателем первого колхоза в Оршанском районе. Когда началась война, я училась на первом курсе Оршанского учительского института, сдавала экзамен, по-моему, по литературе. Сразу поехала в деревню к родителям, помогать спасать колхозный скот. Мы пошли пешком в Россию, гнали коров впереди. Нужно было очень быстро идти. Спали в лесу, было непонятно, что происходит. Дошли до Воронежской области, а потом до Ульяновской. Сначала преподавала и была рабочей. Все время хотелось есть, но и пользу хотелось приносить, я же была комсомолкой. Как это так, в стороне сидеть, когда родина зовет? Вот из-за этого и решила уйти на фронт. Там дали мяса и хлеба. Я окончила школу радистов. Служила в качестве радистки во 2-м Украинском фронте 100 отдельном батальоне связи. С подругой Олей передавали сообщения. Страшно было, когда надо было восстанавливать прерванную связь. Бежишь с катушкой за спиной — в тебя стреляют. Ну а что делать, надо же наладить все. Связи нет — контроля над войсками нет. Потом меня отправили на Дальний Восток, выполняла обязанности старшего радиотелеграфиста. Воинское звание — старший сержант. Уже ничего не помню, вот если бы вы лет пять назад пришли. Я все время забываю, сколько мне лет, и удивляюсь, почему не могу вспомнить Дальний Восток. Вот что сегодня делала — помню, а что там было — забываю. Помню, что японцев победили. В сентябре 1945 года в Беларусь вернулась. В школе дети записали мой рассказ, там можете посмотреть какие награды я получила, — говорит Валентина Гавриловна. — Получается, что за «Победу над Германией», «За победу над Японией»… Вы попросите.

Фотографию предоставила Осиповическая спецшкола-интернат

После войны вернулась в Оршу. Пришла в институт, говорю, хочу учиться. Мне отвечают: «Да как ты пойдешь на второй курс. Ты первый не закончила». А я говорю: «Ничего, я вот тут у окна в классе посижу, все повторю и сдам». Поступила. Через год пошла работать учительницей в Краснопольском районе, потом стала завучем и учительницей в Оршанском и Толочинском районе. Заочно окончила Витебский пединститут в 1955 году. Вышла замуж. Родила детей. Не складывалось с мужем, я попросила Министерство просвещения, чтобы направили на работу. В 1964 году открывали Осиповичскую спецшколу — интернат для детей, перенесших полиомиелит. Так переехала сюда, получила жилье. Проработала тут до пенсии, а после пенсии ездила на работу в другую школу.

Всегда ходила на все парады и встречи. Правда, парады были другие. Вот в этом году тоже пойду, если позволит здоровье.

«Одна женщина сошла с ума и пыталась поймать пули руками»

Семья Валентины, 1939 год

Я хочу поделиться воспоминаниями своей бабушки Вали. Она родилась в деревне Зенанполье Червеньского р-на Минской области в 1933 году. Историю привожу от ее имени.

— Первый раз увидели немцев через несколько дней после начала войны: на машинах и на мотоциклах они проехали через деревню, остановились на выгоне, разожгли костер, пообедали и уехали. Мы, деревенские дети, с интересом рассматривали остатки — жестянки от консервов, обертки от конфет. Такого раньше не видели. Отец в первый день войны пошел в военкомат. Его посадили в машину и отправили в сторону западной границы. Под Новогрудком попали в окружение, их обстреляли. Отец был ранен, осколок попал в голову, пешком очень долго добирался домой, пришел к холодам. Фельдшер полицаям не сдал. Говорил, что болеет тифом. Тифа все очень боялись.

В лесу появились партизаны. Из Москвы на самолете забросили десант. К нам в дом поселили комиссара по фамилии Володько, имя не помню. Отец, отлежавшись от ран, ушел в отряд имени Гастелло, бригада «Красное знамя». Дома остались: мама, мой дедушка Игнат (ему было 77 лет), я и две мои младшие сестры. В нашей деревне все мужчины партизанили. Женщины пекли хлеб и стирали им белье. Отец делал диверсии — взрывал пути. А в деревне было так: по сигналу постовых партизан, когда немцы направлялись в деревню, все бежали в лес. Помню: мама несет малую на руках, на спине узел с едой, дедушка ведет корову, я тяну за ручку среднюю сестру. Немцы стреляют по бегущим. Убили лошадь. Добегаем до леса, там строим шалаш, где живем несколько суток. Чтобы совсем маленькие дети не плакали, женщины давали им сусло-снотворное (хлеб с маковым молоком) вместо сосок, некоторые давали самогон.

Самое страшное было в 1943 году. В лесу было большое болото, а посредине «чертова гряда» — небольшой остров, проход куда знали только охотники-старожилы. Немцы ходили цепью вокруг болота, стреляли в нас, снаряды проносились над головой — и плюх в болото. Одна женщина сошла с ума и пыталась поймать пули руками. Через несколько дней мы вышли из болота. Деревни нет. Все сгорело. Одни трубы печей сгоревших изб. Вещи мы спрятали в сарай, но туда попал снаряд еще до карательной операции немцев. Наша семья ушла в другую деревню, к родителям мамы. Днем приходили немцы и полицаи. Говорили постоянно: «Матка, млеко, яйкі!». А ночью приходили партизаны, забирали все, что не забрали немцы. Но уже ничего почти не было. Как-то один партизан из местных забрал чудом уцелевшие «шлюбные» штаны отца. После войны мама часто вспоминала это, потому что этот партизан ходил 9 мая на встречи в школу к ее внукам. Закончилась война.

После войны

Освободили Минск. Отец, Александр, устроился на работу на восстановительный поезд. Он считал это большим жизненным парадоксом — во время войны взрывал рельсы, а теперь по долгу службы чинит их. Мы, дети, пошли в школу. Жили в вагоне поезда, который стоял на станции. Однажды проснулись, а мы в другом городе. Не попали на уроки. Ели щавель. Однажды рвали его на берегу реки, она из-за погоды мелела. В одной луже — рыба! Мама сняла одежду и одеждой словила. А еще, помню, мама работала у военных, меня взяла с собой помогать. Жена военного предложила выпить чаю и дала кусочек сахара. Я помню, что сидела и думала, что вот бы когда-нибудь попробовать чай с двумя кусочками сахара.

Записала Алеся Песенко

Нужные услуги в нужный момент
-30%
-30%
-30%
-20%
-20%
-10%
-25%
-20%
-20%