103 дня за решеткой. Катерина Борисевич
Коронавирус: свежие цифры
  1. «Малышке был месяц, они ее очень ждали». Что известно о троих погибших в страшной аварии под Волковыском
  2. Светлана Тихановская прокомментировала видео СК по ее делу
  3. «Единственным справедливым решением был бы оправдательный приговор». Заявление TUT.BY по делу «ноль промилле»
  4. «Радуюсь „мягкому“ приговору для невиновных людей». Известные белорусы — о приговоре врачу и журналисту
  5. Как Беларусь зарабатывает на реэкспорте цветов в Россию
  6. Вот почему он стоит больше 100 тысяч евро. В Минск привезли первый Mercedes S-класса нового поколения
  7. Горбачев: Я не раз говорил, что Союз можно было сохранить
  8. Для водителя, который прокатил на капоте гаишника, запросили 11 лет колонии усиленного режима
  9. «Пары начинались в 3 утра». Белорусы, которые учатся в Китае, не могут вернуться в вуз
  10. Родители не пускали дочь на учебу из-за ковида — и ее отчислили. Колледж: все законно
  11. Все магазины Bigzz и «Копилка» не работают. Компания ушла в ликвидацию
  12. Кирилл Рудый — о жизни после госслужбы и проектах с Китаем. «Cперва кажется, ничего нельзя, а оказывается — все можно»
  13. Протестировали, как работает оплата проезда в метро по лицу, и рассказываем, что из этого вышло
  14. Приговор по делу о «ноль промилле»: полгода колонии журналистке TUT.BY и два года с отсрочкой врачу
  15. На продукты рванули цены. Где сейчас выгоднее закупаться — на рынках, в гипермаркетах, дискаунтерах?
  16. Нет ни документов, ни авто. В правительстве объяснили, как снять с учета такую машину, чтобы не платить налог
  17. Суд за надпись «3%» и пять лет колонии за «изготовление ежей». Что происходит в Беларуси 3 марта
  18. Виктор Лукашенко получил звание генерал-майора запаса. Предыдущее его известное звание — капитан
  19. «Деревня умирает! Здесь живут 4 человека — и все». История Анатолия, который работает в автолавке
  20. «Утром ломились в подъезд». Что известно о массовых задержаниях блогеров и админов телеграм-чатов в Минске
  21. «В детстве комплексовала и боялась, что нет будущего». Глухой автоинструктор — о жизни и работе
  22. Какой будет погода весной и стоит ли прятать теплые пуховики в марте
  23. Жуткое ДТП в Волковысском районе: погибли три человека, в том числе новорожденный ребенок
  24. «Предложили снять, я отказался». Житель «Пирса» повесил на балконе БЧБ-флаг, а его авто забрал эвакуатор
  25. Двухлетний ребенок полгода не видел папу. Посмотрите, как сын встречает политзаключенного
  26. В Витебске увольняют Владимира Мартова — реаниматолога, который первым в Беларуси честно говорил о ковиде
  27. Беларусбанк начал выдавать потребительские кредиты. Какую сумму дадут при зарплате в 1000 рублей
  28. Был боссом Дудя, построил крутой бизнес в России, а сейчас помогает пострадавшим за позицию в Беларуси
  29. «Не могу понять, почему чиновникам настолько все равно». Минчанка продала квартиру и купила синагогу
  30. Кризис и волны релокейта не помеха? Резидент ПВТ пошел развивать технологические проекты в регионах


Сегодня быть евреем уважаемо и даже модно. 75 лет назад — сложно, страшно и смертельно опасно. Узница Бобруйского гетто Людмила Гудкова боится вспоминать время, когда на глазах малолетних расстреливали родственников и забирали последние крохи, когда приходилась днями прятаться, молчать и есть одну траву. Она до сих пор содрогается при слове «война» и теряет сознание при виде картинок из прошлого.

— Я была совсем маленькой, когда в наше местечко Дулебня Могилёвской области пришла война, — рассказывает она. — На деревню налетели полицаи, расстреливали евреев, кого-то увозили. Так не стало семьи отца: на глазах у жителей расстреляли моих бабушку, дедушку, тётю с дочерями и двух ленинградских родственников. По рассказам, их тела три дня пролежали кучей на улице, пока добрый человек не похоронил. Только недавно я узнала, где могилка.

Файтолий Рубенович, отец Людмилы и ещё двух малолетних детей, был партизаном. Ушёл на войну, и его больше никогда не видели — спустя десятилетия его карточку нашли в архиве. Тогда только дети и внуки узнали, как он погиб. Однако то, что он партизанил, во многом и спасло жизнь еврейской семье.

— Пришёл как-то староста местечка, тоже с партизанами связанный, и говорит: «Получил приказ вас расстрелять!» и пальнул в воздух, а маме шепчет: «Бегите, бегите! Не будет вашей семье здесь жизни». Мы так убежали и какое-то время сидели в окопе, прятались. Мама лежит, а на ней мы с братом и сестрой. Страх! — вспоминает Людмила. — Скитались по деревням, но приходилось возвращаться домой, чтобы не умереть от голода.

Полицаи тогда жили в местечке и приглядывали за местными, они «веселились», как могли, вспоминает Людмила.

— Достанут саблю и с размаха ею по курам — куры лежат. Женщин заставляли чистить кур и готовить им. А мы малые всегда есть хотели — щавель на лугу рвали, — вспоминает фрагменты военной жизни Людмила. — Помню, жили в ужасной нищете. Как-то вместо занавески на окно мама повесила простынь, потому что больше нечего было. Это очень не понравилось полицаям, они начали маму бить. Страшно мне было, ничего сделать не могла, так я возьми и укуси полицая за ногу. Так он мне сапогом в живот со всей силы бросил — ту грыжу я только недавно вырезала…

Женщины днём кормили чужих, а ночью своих. Партизаны приходили, свою еду несли. Людмила говорит: партизаны берегли своих, «иногда только снимали одежду, когда им нужнее было». Периодически партизаны ловили самых жестоких полицаев и привозили на растерзание местным женщинам. Одному такому, что жизни евреям не давал, «бабы отрезали всё, что могли, и засунули в рот».

— Хотя полицаи разные были. Появился в местечке как-то очень красивый офицер на мотоцикле. Он всегда нам конфеты-пуговички привозил, угощал. По-русски хорошо говорил. Оказалось, что в Германии у него жена с тремя детьми, что он войны не хочет, что его «сверху» заставляют. Никого не трогал обычно, — пересказывает историю офицера Людмила. — Выбежала как-то соседка и кричит ему: «Пан, это семья жидовская! Это семья жидовская!», на нас показывает. Она просто хотела наше тряпьё себе забрать. Он долго-долго смотрел на неё в упор, а потом достал пистолет и выстрелил. Нам сказал затащить тело в старый дом…

Жили, прячась, пока в один день не исчезла вся деревня: вражеские самолёты сбрасывали бутылки с зажигательной смесью. Сгорели практически все дома.

Так и началась вынужденная история переселения.

— В тот день мы всей деревней спрятались в болоте. Восемнадцать человек, в основном дети и старики. Были уверены, что сюда немцы не пойдут. Мы затаились, держались за берёзки, тут услышали немецкую речь и грозные обрывистые «Выходите! Выходите!» — показались слёзы на глазах Людмилы. По всему видно: возвращаться снова в прошлое ей больно.

Всех вывели из болота. Детей постарше, что уже умели ходить самостоятельно, посадили в машину и отправили в Германию. Некоторые женщины старались спасти своих.

— Одна крепко прижимала к груди своего малого, а потом резко, чтобы спасти, бросила его подальше. Да и сама бросилась убегать — немцы за ней. Ногу подвернула… — Людмила зажмурилась. И не стала продолжать. — Всех погнали в лагерь, в сторону Бобруйска. Сегодня у меня спрашивают, в каком гетто я была. Разве я тогда об этом задумывалась? Для маленькой девочки это был просто лагерь. Просто страшные картинки. Просто шум. Просто крики. И просто слёзы.

Жили в бараках. Маму Людмилы заставляли готовить «какую-то баланду». Дети целыми днями прятались, сидели тихо, чтобы остаться целее. Сидели и фотографировали глазами происходящее. Людмила признаётся: чётко удавалось зафиксировать одно только чувство — страх.

— Однажды, когда всё в лагере утихло, мама отважилась вместе с нами удрать. Мама, брат, сестра и я прижались к земле и переползли на животах под колючей проволокой. Получилось, — рассказывает собеседница.

Вернулись на пепелище. Жить было негде — в паре уцелевших домов ютились все вместе, было «каждой семье по углу».

— Кушать было нечего. Находили в погребах сгоревших домов старую картошку — знаете, она тогда от огня тоже подпеклась — мешали её с лебедой и клевером в лепёшки и ели. Ничего нам не оставалось. Помню, как ходила по домам просила работу в обмен на еду. Это меня старшая сестра Клара отправила — она сама стеснялась. А я нет. Мыла полы людям за кружку зерна. Потом дома пшеницу с водой смешивали, варили что-то, — рассказывает Людмила. — А вообще я маму всегда винила в нищете. Хотя та в колхоз пошла, ударницей была, очень старалась работать — нам даже одноглазую корову дали за её заслуги… Просто время такое тяжёлое было, а я её винила. Она сама жить не хотела, за нас троих переживала.

Со временем построили землянку — мама Людмилы на кредит договорилась. Потом маленький дом. Строили друг другу только женщины — мужчин война выкосила, некому было возвращаться в деревню. Да и другую сложную работу приходилось выполнять, вспоминает Людмила. Например, огороды вместе обрабатывали: две женщины вместо коня запряжены, две сзади плуг толкают.

— Работали много и тяжело. Дети тоже. Мы ходили телят пасти. Возвращаемся домой, поём бригадиру песню про нашу работу — за это по бутылочке молока даст. Глядишь, уже не голодные, — говорит Людмила и по памяти ту самую бригадирскую частушку напевает. — Гуманитарку на район привозили из Америки — еду и одежду. Но нам ничего практически не доставалось — начальство на районе лучшее забирало. Тушёнка была, но до нас не доходила. Я помню, мне дали одну галошу, один бот. Я их верёвками примотала к ногам, иду и плачу.

После войны детей в школу отправили — Людмиле было восемь. Учили детей «внимательные старые евреи», но, признаётся героиня, не получалось думать о математике на пустой желудок. Хотя она старалась и многое помнит до сих пор, например, переведённого на немецкий Богдановича — четверостишие про «Слуцкіх ткачых» до сих пор декламировать готова.

— В школе сижу, а голова другим занята. Мы на экзамене, а мама на суде. Советская власть маму на суд вызвала и кусок нашей земли отрезала. Не любили евреев после войны, хотя до войны — наоборот. Мой дед был очень уважаемый в деревне кузнец. Он всем серпы делал. А тут в один миг по-другому стало, — вспоминает Людмила. — У нас-то и забирать нечего было. Пришли кредиторы долг требовать, увидели, как живём, рассмеялись и простили.

Отучившись семь классов, Людмила забрала аттестат и решила получить профессию, уехала в Бобруйск. Но в профтехшколу её не взяли, зачисляли только сирот.

— Хотела туда, потому что там и кормили, и одевали немного. У меня на тот момент ни трусиков своих не было, ни бюстгальтера. Но я не сирота, меня не взяли. Скиталась по родственникам, а потом села на теплоход и поехала в Березино. В деревне Селиба тётя жила. Их дочку во время войны поймали немцы, привязали к дереву и издевались, она погибла. Так я стала им вместо дочки. Потом тётя помогла: за машину дров пристроила меня в ту самую профтехшколу. Я сначала училась на швею в Бобруйске, потом в Витебск перевели, — рассказывает Людмила.

После окончания учёбы направили в Минск, но устроиться было непросто — своих швей хватало, да и к евреям относились с ненавистью.

— Мне пришлось даже отчество сменить: была Файтольевна, стала Фёдоровна. Не хотелось слышать постоянно «понятно, из каких ты». Фамилию Кацнельсон сменила на Гудкова после замужества. Так легче жить стало. Да и над моей сестрой, помню, всегда издевались — она и сгорела от этого позора, — говорит Людмила.

Сначала работала в ателье при тракторном заводе, шила костюмы и верхнюю одежду. Тогда с работой повезло: закройщики были тоже евреи и к своим относились очень хорошо. После замужества перешла на машиностроительный завод. Там с новой сотрудницей возиться не хотели, потому что «никто за неё не платит».

— У меня было столько стремления, желания и энергии, что я сама выучила весь инструмент и очень быстро влилась в работу. Была контролёром машиностроения — проверяла шестерни, цилиндры. Хотела работать, получалось, всегда активистка была — пела в хоре, танцевала. Потом перешла на завод холодильников и проработала там 25 лет, меня отпускать не хотели в 62 года! — о непростом, но интересном профессиональном пути рассказывает Людмила.

Месяц назад ей исполнилось 80. И она признаётся, что каждый прожитый день ценит на вес золота. Она любит путешествовать — недавно была в Германии и осталась приятно удивлена отношением людей там. Говорит, что делилась воспоминаниями о гетто и почувствовала, как искренне переживают сегодня немцы за то, что было несколько десятилетий назад. Недавно удалось Людмиле посетить музеи-концлагеря в Польше. Имитация трагедии очень правдоподобна: при виде бараков и костей Людмила не устояла и потеряла сознание…

Говорит, раз удалось выжить тогда, глупо терять интерес к жизни сегодня. Она оптимистка, ведёт активный образ жизни. Например, уже в преклонном возрасте выучила иврит, который в её молодости был под запретом. Сегодня поёт в еврейском хоре и участвует в музыкальных конкурсах. И, кто знает, если бы времена были другие, возможно, она ещё тогда стала бы певицей! Правда, есть музыка, которую она бы не хотела слышать больше никогда — звук губной гармошки. Он заставляет вернуться в прошлое — полицаи часто играли такую музыку. «Если услышу этот звук сегодня, кажется, умру. Нервы войны больше не выдержат», — делится она и снова начинает петь.

-15%
-10%
-15%
-25%
-10%
-30%
-15%
-15%
-50%