Делай тело
Отношения
Стиль
Карьера
Звезды
Вдохновение
Еда
Анонсы

Леди Босс
Наши за границей
Моя жизнь
Мех дня
СуперМама
Советы адвоката

Тесты
Сонник
Гадание онлайн
реклама
реклама
реклама

Вкус жизни


Иногда нам на жизненном пути попадаются такие люди, от которых с первой же встречи невозможно оторваться. Хочется говорить с ними, быть рядом, помогать, чем можешь, и слушать, слушать, слушать. От таких людей исходит внутренний свет такой силы, что все твои проблемы и заботы кажутся очень мелкими и даже смешными. Директор Белорусского детского хосписа Анна Горчакова — как раз такой человек. Женщина с огромным сердцем и несгибаемой волей, несмотря ни на что несет свой свет другим и делает огромное дело. Потому что не может по-другому. За бранчем в отеле Renaissance с Анной Георгиевной мы поговорили о жизни и смерти, о горевании и исцелении, и о ее большом личном горе, которое навсегда изменило мир вокруг.

— Анна Георгиевна, кем вы мечтали стать в детстве?

— С шестого класса я точно знала, что хочу стать биологом. Всегда хотела защищать права животных. Я даже собирала журнал «Наука и жизнь» и очень хотела работать в заповеднике.

— Мечта осуществилась?

— Я закончила биофак. Но уже в институте я поняла, что наука — это не мое.

— Наверное, для науки нужно иметь определенный склад характера?

— Да, а я слишком активна. Когда я уже отрабатывала после института в школе, поняла, что я не преподаватель, а организатор. Устраивать вечера, мероприятия, организовывать людей и все в этом духе — определенно, мое. Потом мне пришлось получить образование психолога. Кстати, знаете, какой предмет у меня был самый любимый в школе? Пение! Правда, я не умею петь, хоть и закончила школу музыкальную.

— По какому классу?

— Фортепиано. Мне всегда говорили: «Ты только не пой, а лучше объявляй» (смеется). Видимо, я всю жизнь шла к тому, чтобы стать психологом и работать с людьми. Наверное, я поняла это, когда работала в школе. Больше всего моим ученикам нравилась история в моем исполнении: историю я не знала, но рассказывала такие сказки, что уроки проходили весело и с задором. Но самое интересное, что мои ученики, которые сдавали химию и биологию — получали 4−5 на экзаменах, а те, кто сдавал историю — все пятерки! Как? Я не знаю!

— Мотивация?

— Может быть. Я тоже к этому склоняюсь. Если человек не глуп, и у него есть заинтересованность, то все получится. Ему не обязательно давать набор каких-то стандартных знаний — это глупо…

— Наша нынешняя система образования не соответствует, на мой взгляд, нынешней скорости жизни. Детей не учат применять информацию, их пытаются заставить быть в каких-то рамках …

— Вот вы правильно сказали — огромная скорость жизни. И, правда, никто не успевает изменять систему. Моя дочь, которой сейчас 27 лет, закончив университет, магистратуру, сказала, что только в магистратуре она действительно чему-то училась. Потому что там давали не сами знания, а алгоритм. Мы сильно отстаем в этом вопросе. А знаете, почему? Это лично мое мнение: каждую систему вроде здравоохранения, образования мы пытаемся контролировать. Нужно сделать так, чтобы человек сам захотел ходить, например, к врачу. Элементарный возьмем пример: когда вам нужно взять одну справку у терапевта, а для этого вам нужно пройти еще 100 кабинетов. Отбивает все желание!

— Это да. А как вы от истории, биологии отошли и попали в здравоохранение?

— Знаете, как говорят, — мы предполагаем, а Бог располагает. Так вот, я никогда не играла во врача. Но я предполагаю, что это, наверное, кому-то надо было. А попала в медицину я очень просто. Когда приехала из России после неудачного первого замужества, нужно было где-то работать. В школу в то время, как ни странно, было трудно устроиться, и я нашла лабораторию, в которой надо было делать сыворотки для исследования гормонов. Но быстро поняла, что это не для меня: пока 2,5 часа проходила инкубация, мы были свободны и могли делать, что хотим. Вот только выходить никуда нельзя было: из меня энергия прет, а надо сидеть и читать романы. И тут мне неожиданно предложили пойти работать воспитателем в онкоцентр… Только на прошлой работе я получала 240 рублей, а воспитателем мне предложили 80…

— В три раза меньше?

— Да. Зато когда я туда пришла, я поняла, что это мое.

—  Но вы, наверно, осознавали, что работать придется не с простыми детьми?

— Знаете, я об этом и не думала даже… Сейчас есть интернет и можно найти всю информацию. А в те годы у меня не было никакой информации, и я ничего не боялась. И изначально я относилась к этим детям, как к просто детям. Только потом ко мне начало приходить какое-то другое чувство. В чем роль клинического психолога? Тебе дают все то же, что и всем. Но только какая-то сила дает исцеление.

—  То есть это правда, что говорят? Рак можно вылечить, когда ты внутренне в это поверишь?

— Нет. Ты пытаешься для себя найти тот путь, который тебе подходит. У меня была девочка с лейкемией. Ей было 17 лет. Я тогда стажировалась в Германии, где меня учили, как преподносить информацию больному. А она мне: «У меня другая методика. Я ничего не хочу знать. Не говорите мне!». Она просто не хотела ничего знать о своей болезни. И она выжила, теперь замужем, у нее дети. Понимаете, важно найти свой путь выживания. Есть смерть и есть жизнь. Два берега. И ты четко должен осознавать, к какому берегу хочешь причалить. Ты должен осознать свой путь, свои силы. Я за то, что всегда надо бороться. Но есть борьба, когда ты ходишь и бьешься головой об стенку, а есть борьба, когда ты находишь гармонию с самим собой. Так вот эта девушка просто заблокировала информацию о болезни. И ей это помогло.

— А как же маленькие дети? Как они могут это осознавать? Все же в 17 лет есть уже и самоосознание, и какой-то опыт.

— Знаете, самое страшное — это заболеть в 17 лет. Вот в три года ребенок еще плохо помнит себя. И он зависит только от своей мамы. И если у него хороший контакт с мамой, и мама не будет ерундой заниматься, то у ребенка есть огромный шанс вылечиться. Да, для врачей три года — это плохо чисто биологически. Но психологически — это самый лучший возраст. Потому что если ты вылечишься в 17 лет, ты никогда этого не забудешь, и в твоем подсознании будет жить страх. Трехлетний же ребенок все забывает.

—  Самый важный вопрос, который задают себе, наверное, все: за что?

— Знаете, чему я научилась в своей жизни после того, как убили мою дочь? Да, мою дочь убили, когда ей было 15 лет. Так вот. Я научилась одной вещи — никогда не задавать этого вопроса. Есть вещи в жизни, которые нам не даны. Ты можешь потратить годы, ища ответ. Например, за грехи… Я такой ответ не принимаю. Я верю в Бога. Не в злого Бога, который наказывает. Я верю в Бога, который мудрее нас. И он не будет нас наказывать. И я знаю, что там справедливость не такая, как у нас. И не надо спрашивать «за что»? Спрашивай: «как мне с этим жить? Как мне с этим справиться?». А вопрос «за что?» ломает человеку жизнь.

Вот смотрите, мы, родители, — эгоисты. За что мне, маме, это? А надо думать не про маму, а про ребенка. Мы всегда забываем, что больше мучается ребенок. Самая легкая смерть — это эвтаназия. Человек, как правило, умирает тяжело. А младенцам умирать намного легче, у них нет чувства страха. Недавно я летала в Аргентину, во время полета была такая турбулентность, что стало безумно страшно. Я специалист по работе со смертью, и я рыдала. Сидела и думала: «Я еще хоспис не достроила! Господи, мне еще рано умирать!». Это нормально, когда человек боится умереть. Мы все живем в страхе: сначала маму боимся потерять, потом любовь, потом детей своих…

— Вы сказали, что у вас убили дочку… Как это вообще произошло? Несчастный случай?

— Нет, это убийство. Ей нанесли множество ножевых ранений и распяли сатанисты. Я многому научилась тогда, и это мое учение. Поможет ли оно кому-нибудь, я не знаю… Она ушла и не вернулась… У нее должен был быть скоро день рождения — 15 лет. С тех пор я не переношу дни рождения… Она была креативным ребенком и, по-моему, с самого детства все время копала вглубь. Она не пользовалась детской Библией, с 9 класса читала взрослую. И однажды она у меня спросила: «Мама, если Бог есть, почему он делает так, чтобы дети страдали?». Я не знала, что ей ответить. Вероятно, она и познакомилась с такими людьми, чтобы искать ответы… Я одержима работой, а это плохо. Видимо, я слишком близко подпустила своих детей к смерти. Как каждая мама, потерявшая ребенка, я тоже спрашивала — за что? Ответ пришел сам по себе: ты хотела узнать, что это такое? Вот теперь узнай! А потом я вычитала одну фразу известного французского врача: на смерть, как и на голый торс, слишком близко смотреть нельзя… И когда у меня спрашивают: «Вы считаете, что ваша дочка погибла, потому что вы работаете в хосписе?». Иногда я думаю, что так и есть…

— Ваша дочь знала тех людей?

— Одного мальчика она знала. Они вместе занимались в изостудии, а мальчик увлекался сатанизмом. Он ее и стал водить на эти встречи. Я это знала, ведь она мне многое рассказывала: говорила, что ей это не понравилось, что они сумасшедшие, раз режут петуха и считают это важным. Но ее проблема была в том, что она никого и ничего не боялась. Она считала, что с ней ничего не может случиться. Вот у человека есть три уровня страха. Первый — тревога, потом — страх и паника. Тревога — это инстинкт самосохранения. Нет тревоги — ребенок сует пальцы в розетку. Я никогда не забуду такой случай: мальчик упал с девятого этажа и отделался легким переломом ключицы, так как зацепился за веревки и просто спарашютировал. И врач сказал ему в конце совершенно не ту фразу: «О, ты выжил. Ты как птица. Можешь летать!». И ребенок стал ходить по краю балкона, упал второй раз и больше уже не встал. Вот когда у человека нет тревоги, он попадется. Вера ничего не боялась. Она считала себя особым ребенком…

У меня есть еще младшая дочь, ей сейчас 27. Когда погибла сестра, ей было 10 лет. И не так страшна смерть, как разговоры про нее: наверное, она из плохой семьи, а чего она умерла, и так далее… Ей пришлось тяжелее, чем мне.

— Скажите, эта трагическая ситуация вам помогла или помешала в вашей работе?

—  Ни то, ни другое. Она просто дала мне новый импульс, что ли. Я выжила, потому что я работала. У меня очень высокий коэффициент выживаемости. Когда мне было плохо, я просто спала. Я выживала во сне. Когда погибла Вера, я на второй день вышла на работу. У меня тогда была полностью парализованная пациентка. Я ей что-то говорила, как зомби. А она мне: «Какая же вы счастливая!». Эти слова прозвучали, как пощечина. Мне так хотелось заорать: «Ты вообще понимаешь, что у меня ребенка убили? Ты вот жива, а мою девочку убили!». Но я сдержалась и спросила: «Почему я счастливая?». А она мне: «Вы можете есть суп ложкой»… Я обалдела от этих слов. И только потом, когда я шла домой, до меня дошло, что счастье примитивно: дышать, ходить, есть ложкой… Вот я сегодня ехала к вам, и одна бабуля зашла в транспорт, такая дряблая-дряблая. Баба Тома, ей 89 лет. 6 лет она лежала с переломом шейки бедра, а потом ей сделали операцию, и она пошла. Так вот она говорила, что это было ее мечтой — просто пойти. Она сейчас вяжет кофточки, ездит с одного конца города в другой, чтобы их продавать, сидит в интернете и даже ведет свой блог… Одних горе делает сильнее, а других — слабее.

—  Какой же силой, каким внутренним стержнем надо обладать, чтобы все это пережить, да еще и продолжать работать в этом направлении, чтобы помочь другим?

— Это помогло мне понять других. Я поняла, что горевание — очень индивидуально. Горевание — это процесс. Его нужно переводить в хроническую фазу, чтобы излечиться. Потеря ребенка бьет настолько сильно, что самое легкое, что ты можешь сделать — это вытеснение. Человек просто забывает. На какое-то время — это хорошо, но если ты будешь всю жизнь так жить, ты останешься хронически больным человеком. Поэтому нужно идти дальше, через эту боль. Нельзя стоять на одном месте, и тогда ты пройдешь, станешь сильнее. И если мы верим в то, что жизнь после смерти существует… А я верю, что мой ребенок продолжает где-то там жить — я верю в реинкарнацию. И вот что ты можешь сделать для своего ребенка еще? Это то, чтобы он тобой гордился.

— Хоспис помогает людям справиться, в том числе, и с проблемой горевания?

— В нашей стране хоспис — это смерть. Мы все время путаем детский и взрослый хосписы. У взрослых — очень много онкологии и много смертей. Но в детском хосписе всего лишь 15% детей с онкологией, а остальное — это тяжелые генетические заболевания. С такими заболеваниями дети будут жить, они просто не вылечатся. Вопрос в другом: как они будут жить? Как будут жить их семьи? Хоспис — это учреждение, которое выполняет паллиативную функцию. У нас очень маленький процент смертей. Наша задача — не облегчить смерть, а улучшить качество жизни. И дай Бог, чтобы ребенок жил долго. Я не могу изменить слово «хоспис». Хоспис — это система помощи семьям, в которых ребенок никогда не вылечится. И первая помощь — это дать понять родителям, что и такого ребенка можно любить. Его не надо вылечивать, чтобы его полюбить. Я понимаю, что мы все не хотим родить ребенка-инвалида. Но если так получается, мы просто должны принять этого ребенка и думать о том, как сделать ему хорошо, а не о том, как сделать себе хорошо. Чтобы мы не думали о том, что думают родные и соседи, что стыдно с ним гулять на улице и так далее. А ребенку хорошо, чтобы мама была рядом, чтобы она о нем заботилась и чтобы она его любила. У нас очень много семей, которые родили после больного малыша здоровых детей. И они счастливы. Их не надо жалеть. Они счастливее многих из нас.

— А что самое сложное в вашей работе?

— Как директору мне тяжело увольнять людей. Понимаете, в нашей работе очень важно остаться профессионалом. У нас есть девиз: «Работай с горячим сердцем, но с холодным умом». Некоторые люди, придя в хоспис, считают, что они станут мамами этим детям. Нам не нужны мамы, у нас дети не сироты. Здесь надо быть профессионалом. И иногда тоже нужно уметь говорить «нет» родителям. Например, приходят и просят помочь собрать деньги на реабилитацию ребенка с ДЦП. Ребята, нигде в мире не лечится ДЦП! А на эти деньги можно построить столько центров для детей. Ну, хорошо, собрал ты деньги, поехал в Израиль. И что дальше? Дальше ты снова вернулся к нам.

— Что, по-вашему, самое важное в жизни?

— Сказать, что надо оставаться самим собой — это глупости. Для меня есть два уровня жизни — социальный и личный. В социальном плане, я, как человек амбициозный, хотела бы оставить какой-то след. Не надо делать ничего глобального. Вот даже вырастить хороших детей, чтобы они остались с тобой — это уже что-то хорошее. А для себя лично: если ты до конца жизни сможешь улыбаться, радоваться жизни даже тогда, когда у тебя уже морщины появляются, когда ты уже не такой быстрый, как раньше, — это и есть показатель счастья!

Справка:

Общественная благотворительная организация «Белорусский детский хоспис» была создана в октябре 1994 года и уже в течение 20 лет оказывает безвозмездную помощь неизлечимо больным детям в Беларуси. Хоспис был создан по инициативе Детского центра онкологии и гематологии, который первый в Беларуси обозначил проблему и острую необходимость создания отдельного центра помощи неизлечимо больным детям. Сначала хоспис помогал только детям с онкологическими заболеваниями, затем появилась возможность помогать детям с другими заболеваниями, ограничивающими срок жизни.

Предназначение и миссия хосписа — обеспечение качества жизни безнадежно больному ребенку, его родным и близким.

14 июня состоялось открытие нового здания Белорусского детского хосписа, деньги на который собирали в том числе через пожертвования. О том, как это было, читайте ТУТ

Фото Юлии Мацкевич

Проект Бранч с Бертой

Благодарим Renaissance Minsk Hotel за помощь в организации интервью