• Делай тело
  • Вкус жизни
  • Отношения
  • Стиль
  • Карьера
  • Вдохновение
  • Еда
  • Звезды
  • Анонсы
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС
Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Вдохновение


Сказать, что режиссер Кира Муратова – как минимум оригинальна, значит, в который раз скатиться в банальщину. Едва ли к этой женщине применимы хоть какие-то ярлыки. Как и к ее картинам: "Астенический синдром", "Настройщик", "Мелодия для шарманки" – во всех этих лентах  – квинтэссенция ненужности людей в этом мире, друг другу и бесполезность бытия вообще. Где Кира Георгиевна отыскивает более чем странных персонажей для "Второстепенных людей" и почему ее последний фильм "Вечное возвращение" – это ода "однообразию разнообразия", мэтр российского кино, живущая в Одессе, поведала  в одном из своих редких интервью.

фото
kinote.info

– Расскажите, как создавалось "Вечное возвращение".

– Картина складывалась этапами, в ней очень много связано не только с творчеством, но и с финансами. Изначально была задумка снять киноальманах, где вместе с моими двумя работами будут работы еще трех авторов, но продюсер отказался: сказал, что киноальманахи сейчас не в моде. Тогда я решила взять свою новеллу и сделать из нее полнометражный сценарий. В итоге все, что я дописала, звучало так: "Предыдущий текст исполняется тремя парами актеров мужчина-женщина".

Когда мы стали репетировать, нам понравилось больше, чем три пары, в итоге их осталось около семи.

Большая часть реквизита изготовлена сценаристом, художником и супругом Евгением Голубенко – живопись, скульптура, даже картина "Привидение в кресле" – все стало декорациями к фильму. Это, что называется, малобюджетный кинематограф.

Мы бы, может, и вообще фильм не сняли, если бы продюсер дослушал нас до конца. Он решил, что мы в самом деле будем использовать тот материал, который отсняли на репетициях простой видеокамерой. Ведь в сценарии сказано: "пробы". Почему тогда нельзя их использовать? А во время самих съемок он все время удивлялся, что мы все делаем заново, и все больше смирялся.

В разные моменты у фильма менялись названия: сначала – "Однокурсники", потом – "Кинопробы", было даже одно очень претенциозное – "Дамское рукоделие в духе Казимира Малевича", которое я посчитала уж слишком вычурным.

Вначале я написала только первый приход мужчины, а потом решила, что он – зануда, и будет возвращаться и возвращаться, так что в итоге сцен получилось четыре, и каждая пара отработала их все. А потом наступил основной этап этого фильма – монтаж. Мы выбирали самые интересные куски у каждого и переставляли их местами. Так что я всегда говорю, что главный герой фильма – монтаж.

– Для вас важна форма?

– Я всегда думаю о форме как в чужих, так и в своих фильмах. В "Вечном возвращении" нельзя отодрать содержание от формы, потому что форма и есть содержание.  Это слияние началось еще на уровне сценария, ведь драматургия – это монтаж слов, а киномонтаж – драматургия кадров.

У Евгения есть такая картина, или как сейчас модно говорить – инсталляция: рамка в рамках. Рамка – это ведь обрамление картины, а тут рамка снаружи, внутри, сверху, снизу. Это такая крайняя степень формализма, а в основе – смерть содержания. Вот что такое форма. Но вообще это все от безысходности: кто-то спивается, а кто-то занимается искусством, я вот снимаю кино. Искусство ведь тоже своего рода наркотик, мы снимаем кино и утешаемся в этих своих декорациях.  Потом зритель смотрит то же самое кино и тоже утешается.

– Само понятие "вечное возвращение" ассоциируется с Ницше и его идеями. Это осознанная аналогия?

– Это просто красивые слова, которые употреблял не только Ницше. Томас Манн этим выражением даже злоупотреблял, описывая в своих книгах, как все истории повторяются. Но мысль, что с разными людьми по жизни происходит одно и то же, мне близка. Мой фильм – о разнообразии однообразия и об однообразии разнообразия. А толчок к моему фильму мне дала одноименная картина Жана Деланнуа по сценарию Жана Кокто, ее я смотрела в детстве, но до сих пор помню историю о Тристане и Изольде, которые все время расстаются и соединяются.

– Одна из главных песен фильма звучит в исполнении Земфиры…

– Почему я использовала в фильме кадры с концерта Земфиры? Я ходила на него и была потрясена ее песней не из своего репертуара. Она спела арию герцога Мантуанского из оперы Верди "Риголетто" ("Сердце красавицы склонно к измене". – Прим. авт.). Получилось очень свежо, странно и пикантно. У меня застряло это в памяти, и я все думала, как это использовать в кино. Здесь этот эпизод пришелся как нельзя кстати. И Земфира согласилась поучаствовать, прислала разные варианты концертных съемок: от профессиональных до тех, что были сняты на мобильные телефоны.

– Джузеппе Верди в вариации Земфиры, экстравагантная Рената Литвинова, Олег Табаков в образе старого рокера – весьма необычное сочетание…

– Я люблю смешение жанров и эклектику вообще. Как форму. Не нужно все раскладывать по полочкам и ко всему приклеивать ярлыки. Да, от этого становится спокойнее зрителю, он понимает, как это надо смотреть. Но это необязательно.

В советское время мы часто между собой говорили, что от нас требуют лакировки. Но всякое искусство – самое жестокое, мрачное и безвыходное – все равно отлакировано по сравнению с окружающим вселенским ужасом и хаосом. Оно все равно вносит какой-то элемент гармонии и законченности, так как то, что мы называем жизнью – все, что мы делаем, что внутри нас и что снаружи – настолько ужасно, что передать это невозможно. Искусство есть всегда в какой-то степени лакировка. Возможно, необычная.

Мне тогда говорили: не снимайте это, не снимайте то. Больницы – не надо, кладбище – не надо, негативные эмоции – тоже. Сейчас все снова возвращается. И находятся те, кто действительно спустя какое-то время начинает думать так, как велят им свыше. Эти люди просто меняются, подстраиваются, они совершенно искренни.

– А как же тогда быть с фильмами, где в кадре – неприкрытое насилие?

– Насилие в кино должно иметь какую-то цель и количественно осмысленную меру. Вот, например, казахская лента "Уроки гармонии": каждый кусочек снят хорошо, но в целом создается ощущение, что режиссеру просто нравится снимать насилие. Может, это и неправда, но мысль такая закрадывается. Знаете, ведь человек не может писать книгу или снимать кино о чем-то, что совершенно ему чуждо и несвойственно. Если говорить о садизме и фигуре Маркиза де Сада, то ясно, что насилие было свойственно его натуре. Потому что если его произведения – лишь плод его воображения, то его фантазия – гениальна и не поддается пониманию. И я не знаю, как бы я реагировала на живого собеседника Маркиза де Сада. Может, убежала бы в страхе, а может, слушала с интересом.

– Если говорить про тех, кто слушает, у вас есть ученики? И есть ли вообще такое понятие, как "школа Киры Муратовой"?

– Я по своей натуре не педагог. Я – педагог в режиссуре, когда мне нужно сделать что-то целенаправленно, но так, чтобы взрастить растение, которое потом само по себе цвело, – такого нет.  Я училась у Сергея Герасимова, и вот он получал педагогическое удовольствие от того, что мог вырастить кого-то из того или иного человека. Я же могу учить, только чтобы зафиксировать что-то на пленку. Режиссер, скорее, хочет быть гипнотизером, что-то внушать зрителям.

– Вот взять сегодняшний кинематограф: есть Голливуд, и есть весь остальной мир кино. За кем будущее?

– Засилье голливудских фильмов – это поверхностное мнение. В Америке существует множество независимых киностудий и режиссеров. У нас в прокате идут определенного рода фильмы, которые и создают такое однообразное мнение о Голливуде. В Штатах можно найти все что угодно, но не все нам бывает доступно, а когда бывает – сразу виден талант местных режиссеров. Конечно, когда кто-то пытается снять блокбастер, не имея достаточных технических или денежных средств, это выглядит глупо. Но при чем здесь Америка? Там есть разное кино!

А будущее… Что значит будущее? Почему оно должно двигаться в каком-то направлении? Сколько талантов, столько и направлений, и постоянно кто-то делает то,  что никто до него не делал. Как это оценить? Вот есть австриец Ханеке, чей фильм "Любовь" я считаю совершенством, и есть австриец Зайдль, тоже замечательный режиссер. А я никогда раньше про Австрию не слыхала, чтобы они кино снимали, и вдруг двое таких потрясающих режиссеров одновременно! И что – так будет в будущем австрийского кино? Нет! Это просто Зайдль и Ханеке – вот и все! Может, завтра в Австрии снова не будет никого, а может – будет. Нельзя делить кино по направлениям. Это неправильный подход к искусству.

– Ну вот делят же на модное, гламурное кино и на артхаус…

– Ну вот что за определение "гламур"? Что это такое? Это когда непонятно, что перед тобой –  бриллиант или стекляшка. Это хорошо или плохо. Самое гламурное, наверное, – это роскошный дом терпимости, публичный дом. Эта переменчивая красота и есть жизнь – вся такая мерцающая, переливающаяся… Гламур – это торжество доступности, иллюзия. Искусство похоже на гламур, но не до конца: такие, знаете ли, смежные понятия, как, например, гинекология и любовь. Иллюзия победы жизни над смертью…

– Чтобы не заканчивать в пессимистических настроениях, что вы больше всего цените в людях?

– Талант. Дарования – всякие, но более всего – к искусствам. Талантливому человеку могу очень многое простить из того, что никогда не прощу бездарному.

– Есть какие-то планы?

– У меня планов много, но денег нет, и сложно говорить о чем-то конкретном. Я не вижу, чтобы стояла очередь из желающих дать денег – такого не наблюдается. И сахарозаводчика, как в своем "Вечном возвращении", я пока не встретила.

Нужные услуги в нужный момент
-30%
-15%
-30%
-50%
-10%
-15%
-20%
-50%
-10%
20170619